Арена не отпускает
Меня вытолкнули на арену с ржавым мечом и табличкой смертник на шее, хотя новичков по правилам ланисты выпускают на бой не раньше чем через месяц клеймения.
Песок под ногами был еще влажный от предыдущего боя, и я не сразу понял, влажный от воды или от чего похуже. Трибуны Кровавого Круга ревели вокруг сплошной стеной звука, тысячи лиц сливались в одно оранжевое пятно под полуденным солнцем Кассарии, и где то в этом реве я успел уловить обрывок собственной прошлой жизни, тающий, как сон при пробуждении: клетка октагона, красный угол, судья поднимает мою руку после победы, а потом темнота и удар, слишком сильный, чтобы пережить его во второй раз.
Кирилл Беляев умер на ринге настоящего мира от разрыва сосуда в голове после удушающего приема, который сам же и провел неудачно. А очнулся здесь, в чужом мускулистом теле с клеймом раба на предплечье и ошейником с биркой, где корявыми буквами было выцарапано одно слово: Волк.
– Бейся или сдохни привязанным, – рявкнул надсмотрщик у ворот и с силой захлопнул решетку у меня за спиной, отрезая путь назад.
Напротив, через весь песчаный круг, уже разминался мой противник: здоровяк на две головы выше, весь в старых шрамах, с боевым топором на длинной рукояти и клеймом ветерана арены, выжженным на груди в виде переплетенных змей. Судя по всему, это клеймо давало магическую силу, потому что кожа вокруг ожога слабо светилась багровым, и с каждым взмахом топора в воздухе повисал короткий алый след, будто оружие резало не только плоть, но и саму ткань пространства.
У меня клейма не было. У меня вообще ничего не было, кроме ржавого меча, чужого тела и обрывков боевого опыта, который, как назло, состоял из ударов руками, борцовских захватов и удушающих приемов, а вовсе не из фехтования против человека с зачарованным топором.
– Первая кровь Круга сегодня, – объявил распорядитель откуда то сверху, и толпа взревела с новой силой, – сходятся ветеран Гром и новый раб без имени, купленный вчера партией из северных земель. Не задерживайте зрелище, Гром!
Здоровяк заревел вместе с толпой и бросился вперед, занося топор для удара, от которого моя прежняя жизнь советовала уходить любой ценой, потому что подставленный блок против зачарованного оружия закончился бы для меня одной рукой меньше.
Тело среагировало не как боец с мечом, а как боец без оружия вообще: я нырнул под замах, ушел вплотную к противнику, туда, где длинная рукоять топора становится бесполезной, и вместо ответного удара клинком просто перехватил его запястье обеими руками, как делал это сотни раз на татами в другой жизни, заводя руку на болевой излом.
Гром взревел от неожиданности куда громче, чем от боли, потому что явно никогда в жизни не оказывался в захвате, из которого не может вырваться грубой силой. Толпа притихла на секунду, будто весь стадион разом задержал дыхание, не понимая, что за прием только что показал новый раб без имени.
Я довел захват до конца, вывернул кисть до предела, и топор со звоном упал на песок. Гром взвыл, попытался освободиться рывком, но я уже перенес вес и швырнул его через бедро на землю приемом, который в моем прежнем мире назывался броском через спину, а здесь, судя по ошарашенным лицам зрителей в первых рядах, не назывался вообще никак, потому что никто раньше такого не видел.
Дальше все решили инстинкты, а не расчет: удержание сверху, локоть в горло, вес всего тела на грудную клетку. Гром хрипел подо мной, стучал свободной рукой по песку в жесте, который в моем мире означал сдачу, а здесь, судя по всему, не значил ничего, потому что арена сдачи не признавала.
– Заканчивай, – крикнул кто то с трибун, и тысячи голосов подхватили тот же клич, требуя крови, а не техники.
Я посмотрел на распорядителя. Он смотрел на меня сверху с непонятным, почти встревоженным выражением, будто произошедшее ему совсем не понравилось, несмотря на восторг толпы.
– Милость раба решает ланиста, а не толпа, – произнес он наконец после паузы, которая показалась мне вечностью. – Ланиста Кассий, ваше решение?
Из ложи знати поднялся полный мужчина в дорогих одеждах, обвешанный перстнями, и долго разглядывал меня прищуренным взглядом человека, который умеет считать деньги лучше, чем сочувствовать.
– Отпустить, – сказал он наконец, и в голосе его звучало не милосердие, а холодный расчет барышника, увидевшего редкий товар. – Такого борца грех терять после первого боя. Раба в лазарет, откормить, заклеймить как полагается. Хочу посмотреть, на что он способен со стихийным клеймом на теле.
Гром, все еще хрипя, откатился в сторону под улюлюканье трибун, разочарованных отсутствием крови, а меня подхватили под руки двое рабов лазарета и потащили прочь с арены, пока толпа требовала продолжения зрелища у следующей пары бойцов.
В темном проходе под трибунами, где пахло сыростью и застарелым потом, нас с Громом на секунду свели вместе носилки одних и те же рабов лазарета. Здоровяк смотрел на меня снизу вверх, все еще растирая вывернутое запястье, и я ждал в его взгляде злобы, но увидел там скорее растерянное уважение, какое один боец испытывает к другому после честного поражения.
– Кто тебя так учил, – просипел он, – что я и пальцем шевельнуть не успел.
– Там, откуда я родом, так дерутся все, кто хочет выжить в клетке размером с эту арену, только без мечей и без зрителей, – ответил я, и это было почти правдой, если не вспоминать, что клетка октагона выглядела совсем иначе, чем каменный круг Кассарии.
Гром долго молчал, потом коротко кивнул, будто закрывая какой то счет между нами, и его унесли в другую сторону коридора. Я успел подумать, что в моей прежней жизни последним, кого я видел перед смертью, был именно такой боец, растерянный от того, что проиграл человеку вдвое слабее на вид, и мысль эта отозвалась в груди неприятным холодком, будто прошлое до сих пор тянуло за собой те же нити.
В лазарете, темном каменном помещении под трибунами, пахнущем травами и застарелой кровью, меня усадили на лавку, и пожилая женщина с седыми, туго заплетенными косами принялась осматривать мои ссадины молча, деловито, будто уже сотни раз видела таких, как я.
– Тебя правда никто не учил бороться, – сказала она вдруг, не поднимая головы от повязки на моей руке. – Или учили там, где я никогда не была.
– Учили в другом месте, – осторожно ответил я, не понимая, стоит ли этой женщине доверять хоть немного.
– Меня зовут Мирра, я здесь лекарка уже двадцать лет, с тех пор как саму привезли рабыней, – сказала она, все так же не глядя на меня. – За двадцать лет я перевязала не одну сотню бойцов и научилась узнавать тех, кто продержится дольше месяца. Ты не похож ни на одного из них, а это либо очень хорошо для тебя, либо очень плохо, я пока не решила.
– Почему плохо? – спросил я.
Мирра наконец подняла глаза, и в них была та самая усталая тревога, что я уже видел на лице распорядителя.
– Стихийное клеймо, которое тебе теперь обещают, забирает у бойца не только силу, – сказала она, понизив голос. – Каждый удар с клеймом стоит бойцу частицу собственных лет, вот почему ветераны вроде Грома к сорока годам выглядят на все шестьдесят, а некоторые не доживают и до тридцати. Клеймо дает победу здесь и сейчас и забирает завтрашний день по кусочку. Ланиста никогда не говорит об этом новичкам раньше, чем поставит клеймо, потому что после уже поздно отказываться.
– И поэтому Ворон отказывался от клейма как можно дольше, – понял я вслух.
– Именно, – кивнула Мирра. – Он говорил, что победа, за которую платишь годами жизни, того не стоит, и добивался своего голыми руками столько, сколько мог. Ланиста злился, но терпел, потому что Ворон приносил ему деньги без единой монеты вложений в магию.
– Потому что ланиста Кассий полгода назад так же присматривался к одному бойцу, – сказала она тихо, оглянувшись на дверь лазарета. – Чемпиона по имени Ворон. Тот тоже побеждал непривычными приемами, тоже отказывался от клейма стихии дольше положенного. Ланиста возлагал на него большие надежды, готовил особый бой для знатных гостей столицы.
– И что с ним стало?
– Ничего, – ответила Мирра, и от этого простого слова у меня по спине пробежал холодок. – В ночь перед тем боем он исчез из своей клетки. Дверь заперта снаружи, решетка цела, стены каменные без единой щели. Стража клянется, что никто не входил и не выходил. Утром клетка была пуста, будто Ворон растворился в воздухе, а ланиста запретил всем говорить об этом под страхом плети.
Я молчал, обдумывая услышанное. Побег из запертой изнутри клетки без единого следа звучал либо как магия, о которой мне пока ничего не рассказали, либо как что то куда более простое и потому куда более находимое, если знать, где искать.
– Зачем ты мне это рассказываешь? – спросил я прямо. – Мы знакомы десять минут.
Мирра поджала губы и наконец улыбнулась, впервые за весь разговор, устало и как то по особому грустно.
– Потому что ты сегодня сделал на арене то, чего я не видела двадцать лет, и потому что двадцать лет назад точно так же начинал Ворон, – сказала она. – Я не хочу второй раз хоронить надежду, даже если она чужая и досталась мне по случайности. Если решишь искать выход из этого места, начни с восточной клетки третьего яруса, там раньше держали его. И держи это при себе.
Она сунула мне в ладонь маленький металлический обломок, холодный на ощупь, размером не больше ногтя, с зазубренным краем, будто отломанный кусок ключа от замка, которого я никогда прежде не видел.
– Что это? – спросил я шепотом.
– То, что стражники нашли на полу опустевшей клетки Ворона утром после его исчезновения, – так же тихо ответила Мирра, – и то, что ланиста Кассий до сих пор не знает, что я успела подобрать это раньше стражи.
За дверью лазарета послышались тяжелые шаги, и Мирра мгновенно отпрянула от меня, вернувшись к перевязке моей руки, будто минуту назад между нами ничего не происходило. Обломок ключа я успел сжать в кулаке и спрятать под коленом, за секунду до того, как дверь открылась.
На пороге стоял тот же надсмотрщик, что вытолкнул меня на арену. Он обвел лазарет тяжелым взглядом, задержался на мне чуть дольше, чем требовалось для простого осмотра.
– Ланиста велел передать: клеймение через три дня, не раньше, – сказал он резко. – Раба откормить, а ты, старуха, следи, чтобы он не сдох от заражения раньше срока, иначе спрошу с тебя лично.
– Слежу двадцать лет, обученного за три дня не потеряю, – ответила Мирра ровным голосом, не поднимая головы от повязки.
Надсмотрщик хмыкнул, еще раз оглядел лазарет, будто что то искал, но не находя повода задержаться дольше, развернулся и вышел, с грохотом захлопнув дверь. Шаги его удалились по каменному коридору, и только когда они стихли окончательно, Мирра выдохнула и снова посмотрела на меня.
– Три дня, – тихо сказала она. – Это все время, которое у тебя есть, чтобы решить, идти к восточной клетке третьего яруса самому, или дождаться клейма и остаться на этой арене до конца, как остались до тебя многие.
Я разжал кулак под коленом и снова стиснул в ладони холодный обломок чужого ключа, понимая, что первый бой на арене Кассарии я выиграл, но настоящая игра только что началась, и часы уже пошли.