Наследство с молотка

Молоток пристава стукнул по колоде три раза, и толпа во дворе выдохнула разом, будто именно этого звука все и ждали.

— Мельница рода Вранов продана, — объявил пристав Кулема и вытер лысину платком, довольный собой так, будто продал не чужое имущество, а собственную корову задорого.

Я стоял на крыльце обшарпанного дома, смотрел на эту сцену и никак не мог понять две вещи. Первая: почему мое тело одето в узкий кафтан с гербом ворона, а не в куртку, в которой я вчера садился в машину. Вторая: почему все вокруг называют меня молодым бароном, хотя я точно помню, что зовут меня Виктор Соснин и последние семь лет я управлял логистикой на большом складе под Москвой.

Руки у тела, в котором я оказался, были молодые, без единой мозоли от руля и без единого шрама от погрузчика. Значит, тело точно чужое, а память о нем путается обрывками: имя Родион, фамилия Вранов, отец умер два месяца назад.

— Барон Родион, вы теряете мельницу, а стоите столбом, — прошипел сбоку сухой старик в потертой ливрее. Судя по тому, как остальные слуги на него косились, это был кто-то важный. — Скажите хоть слово, пока пристав не ушел.

Слово. Хорошо. Слова я говорить умею, этим и зарабатывал на хлеб: три года мотался между поставщиками и убеждал их, что просрочка на два дня еще не конец света. Я шагнул вперед, и разговоры во дворе стихли, все ждали от барона очередной глупости.

— Пристав Кулема, — сказал я как можно увереннее для человека, который час назад умер под колесами грузовика на кольцевой дороге. — Покажите мне долговую расписку, по которой продана мельница.

Кулема моргнул, полез в papку и протянул лист с явным нежеланием. Я впился в него глазами, и внутри что-то щелкнуло, отзываясь профессиональной памятью: сумма, дата, две подписи. Одна подпись принадлежала покойному барону, вторая нотариусу. Дата стояла за три дня до того, как, по словам все того же старика, старый барон разбился насмерть, упав с лошади.

— За три дня до смерти отец подписывает долговую расписку на сумму, которой хватило бы на новую мельницу, а не на выплату старой, — сказал я вслух, разбираясь в цифрах на ходу. — И почему проценты здесь считаются не по имперскому эдикту, а по какой-то другой ставке, вдвое выше?

По двору прошел шепоток. Кулема покраснел.

— Ставка законная, — буркнул он.

— Тогда покажите эдикт, на который вы ссылаетесь. Эта строчка отсылает к параграфу, которого я тут не вижу.

Блеф был чистой воды: я понятия не имел, какие тут вообще есть законы, просто десять лет читал договоры поставок, где недобросовестные партнеры прятали процент в сноске мелким почерком. Расчет оказался верным. Кулема начал заикаться, оглядываясь на молчаливого мужчину у ворот в дорогом плаще, который до этой минуты казался обычным зевакой.

— Аукцион будет пересмотрен, — выдавил пристав. — Мельница остается за баронством до выяснения законности ставки. Три дня сроку.

Толпа зашумела, но уже иначе: не злорадно, а с интересом. Сухой старик в ливрее посмотрел на меня так, будто увидел не наследника, а привидение.

Три дня. Негусто, но лучше, чем ничего.

Мужчина в дорогом плаще у ворот развернулся и ушел, не сказав ни слова, но я успел заметить на его перстне гравировку: три волчьих клыка на черном поле. Не наш герб. Запомнил на всякий случай, хотя пока и не понимал зачем.

Когда двор опустел, старик в ливрее подошел ближе и наконец представился.

— Фока, дворецкий вашего отца, да упокоят боги его путь. Простите за дерзость, барон, но вы говорили сейчас не так, как обычно говорите.

— А как я обычно говорю?

— Меньше слов и больше кулаков, — сухо ответил Фока. — Простите за прямоту, но вы сами спросили.

Хорошо. Значит, настоящий Родион был не мыслителем. Уже полезная информация о теле, в котором мне теперь предстояло жить.

— Фока, мне нужны все книги учета баронства. Все, что связано с деньгами, за последний год.

— Прямо сейчас? Вы же после похорон отца три дня пролежали в лихорадке, лекарь настаивал на покое...

— Значит, лихорадка прошла, — отрезал я. — Книги. Немедленно.

Фока посмотрел на меня еще секунду, и на его лице проступило что-то похожее на облегчение, будто он давно ждал, что кто-нибудь наконец займется делом всерьез.

— Управляющий Демьян держит их у себя в кабинете. Не думаю, что он обрадуется гостю.

— Меня не интересует, обрадуется ли управляющий Демьян.

Кабинет управляющего оказался единственной чистой и теплой комнатой во всем доме, где остальные помещения дышали сыростью и бедностью. Демьян, полный мужчина с масляными глазами, поднялся навстречу с улыбкой, слишком широкой для человека, который час назад чуть не потерял для хозяина мельницу.

— Барон Родион, рад видеть вас на ногах. Тяжелые времена, но мы справляемся понемногу.

— Покажите книги за последний год, Демьян.

Улыбка дрогнула ровно на мгновение, но я это заметил, потому что за годы переговоров с поставщиками научился ловить именно такие мгновения.

— Разумеется, барон, — он выложил на стол три толстых тома. — Здесь все, как на духу.

Я сел и начал листать. Первые страницы были скучны и правдоподобны: закупка зерна, ремонт крыши, жалование конюхам. Но чем дальше, тем чаще попадались строки вроде «непредвиденные расходы» и «оплата услуг третьей стороны» без единого имени, только цифрой, которую легко подделать пером задним числом.

— Что за третья сторона? — спросил я, не поднимая глаз от страницы.

— Разные подрядчики, барон. Дороги требуют ремонта, мосты, всякое такое хозяйство.

— В баронстве нет ни одного нового моста и ни одной новой дороги, Демьян. Я сегодня утром чуть шею не свернул в яме прямо у ворот дома.

Управляющий засмеялся, слишком громко для шутки, которой не прозвучало.

— Хозяйство большое, барон, всего не углядишь за один год.

Я перевернул еще одну страницу и остановился. Между двумя листами торчал уголок другого документа, будто кто-то сунул его туда второпях и забыл вытащить обратно. Я потянул за уголок, и Демьян дернулся вперед, будто хотел выхватить лист из моих рук, но вовремя себя остановил и вместо этого выдавил новую улыбку.

— Старый черновик, барон, не обращайте внимания на всякий сор.

Черновик оказался распиской на сумму, равную половине годового дохода баронства, с печатью, которую я уже видел сегодня утром: три волчьих клыка на черном поле. Тот самый герб, что был на перстне человека в дорогом плаще у ворот.

— Кто ставит такую печать, Демьян?

— Понятия не имею, барон, — управляющий вспотел, хотя в комнате было тепло, а не жарко. — Мало ли какая бумага затесалась среди прочих.

Я аккуратно сложил находку и убрал за пазуху, стараясь, чтобы руки не дрожали заметно.

— Фока, — позвал я дворецкого, который ждал за дверью и явно все слышал через щель. — Чей это герб, три клыка на черном поле?

Дворецкий побледнел так, что стало видно вены на висках.

— Баронство Ляшко, наши соседи с востока. Барон Тихомир Ляшко давно точит зуб на наши земли, у него есть выход к торговому тракту, а у нас, простите, нет и не было.

— А человек в дорогом плаще у ворот сегодня, тот, что ушел молча, не купив мельницу?

— По описанию похож на первого советника Ляшко. Он не должен был здесь появляться, барон, мы не в состоянии войны и никого не приглашали в гости.

Значит, чужой советник наблюдал за аукционом, который должен был отобрать у меня мельницу, а расписка с гербом его хозяина пряталась в книгах моего собственного управляющего. Слишком много совпадений сходилось в одну аккуратную цепочку для одного дня.

— Демьян, — сказал я, вернувшись в кабинет, где управляющий уже успел убрать со стола лишние бумаги. — Собери все счета за последний год, до последней монеты. Завтра к обеду жду полный отчет лично мне в руки.

— Разумеется, барон, — он снова улыбнулся, но пальцы у него дрожали, когда он потянулся за чернильницей.

Ночью я не спал: слишком много вопросов свалилось на голову за один день, а спать в чужом теле, которое двадцать четыре часа назад еще не было моим, оказалось даже страннее, чем разбираться с фальшивыми расписками. Я сидел в отцовском кабинете, разглядывая единственную ценную вещь, которую нашел в ящике стола: короткий кинжал с рукоятью в виде волчьей морды.

Фока, который принес свечу, замер в дверях, увидев кинжал у меня в руках.

— Барон, уберите это немедленно, прошу вас.

— Почему?

— Потому что этим кинжалом убили вашего отца, — тихо сказал дворецкий, и голос у него дрогнул впервые за весь вечер. — Лекарь записал падение с лошади, чтобы избежать скандала перед соседями накануне сева. Но рану от ножа я видел своими глазами, когда обмывал тело для похорон. И рукоять у ножа точно такая же, как герб на печати, которую вы сегодня нашли в книгах Демьяна.

Свеча в руке Фоки дрожала, бросая на стены длинные тени, а я держал в ладонях доказательство того, что мой новый отец умер не от несчастного случая, а от руки убийцы, чей герб теперь спокойно лежал в бумагах управляющего собственного дома, среди счетов за несуществующие мосты.

Я положил кинжал на стол рукоятью к себе и подумал, что в логистике меня учили одному простому правилу: если цифры не сходятся три раза подряд в одну и ту же сторону, это уже не ошибка, а система. Кто-то методично разорял баронство Вранов еще до того, как я вселился в тело его наследника, и этот кто-то носил перстень с тремя волчьими клыками.

— Фока, — сказал я, не отрывая взгляда от кинжала. — Завтра мне нужен список всех, кто виделся с отцом в последнюю неделю перед смертью. Всех, без исключения.

— Будет исполнено, барон, — дворецкий поклонился, но в дверях обернулся. — Могу я спросить, зачем вам это? Прежний барон Родион на второй день после похорон пил бы, а не считал.

Я посмотрел на кинжал, на отчет с приписками, на герб, который связывал соседнего барона со смертью моего нового отца и с долгом, грозившим отнять последнюю мельницу у сотни семей.

— Потому что кто-то решил, что мертвого барона и его пьющего сына можно грабить безнаказанно, — сказал я. — А я собираюсь доказать, что это не так. Начиная с утра.

Фока ушел, а я остался один на один со свечой, кинжалом и мыслью, которая почему-то совсем не пугала: если меня закинуло в это тело не просто так, а вместо того, кто уже почти сдался, то вторая жизнь начнется не с оплакивания первой, а с ревизии. И первым в списке должников значился человек с перстнем в виде волчьей пасти.