Библиотека не выпускает

Стол оказался в самом углу читального зала, у окна, заваленный так, что Агния не сразу поняла, где у него столешница. Стопки карточек, перевязанные бечевкой. Чернильница, засохшая до состояния камня. Три пары очков разной толщины. Надкусанное яблоко, которое, судя по виду, было надкусано еще при прошлом помощнике.

– Ваше рабочее место, – сказал Тихомиров. – Карточки надо разобрать по алфавиту. Очки выбросить. Яблоко не трогать.

– Почему?

– Потому что его надкусил не помощник, – сказал хранитель. – Его надкусил словарь старославянских корней. Он на яблоках помешан. Если выбросите, будет искать и перевернет весь третий стеллаж.

Агния посмотрела на яблоко, потом на хранителя. Лицо у того было серьезным.

– Вы шутите, – сказала она.

– Я никогда не шучу до обеда, госпожа Ветрова. После обеда тоже редко.

Он ушел, оставив ее наедине с карточками. Агния села, сдвинула яблоко на край стола, подальше от локтя, и взялась за первую стопку.

Через час она поняла три вещи. Первое: карточки в этой библиотеке не лежат спокойно, если оставить их без присмотра дольше минуты. Они начинают тихонько переползать, и буква «к» норовит оказаться поверх буквы «а». Второе: в зале был кто-то, кто все время на нее смотрел. Третье: этот кто-то был Кусач.

Гримуар стоял на полке ровно напротив ее стола. Неподвижно, как и полагается книге. Но стоило Агнии отвернуться, как краем глаза она видела, что он чуть выдвинулся вперед, на палец, на два, а когда она поворачивала голову, он мгновенно задвигался обратно с невинным шорохом.

– Я тебя вижу, – сказала Агния, не поднимая глаз от карточек.

Шорох прекратился. Потом повторился, чуть громче, будто гримуар возмущенно фыркнул.

– И не надо дуться. Ты меня укусил первым.

Колокольчик под потолком над ее столом звякнул один раз, тонко и коротко. Агния подняла голову. Колокольчик качался, хотя сквозняка не было. Кусач на полке замер и притворился мертвым.

К обеду она разобрала половину карточек и ни разу не встретила Тихомирова. Зато встретила еще троих обитателей библиотеки. Атлас звездного неба, который висел под потолком раскрытым и медленно поворачивался, как флюгер. Сборник колыбельных, который тихонько напевал сам себе в дальнем углу. И тонкую брошюру по садоводству, которая пряталась под ковром и шевелила оттуда страницами, как лист на ветру.

Агния никого не трогала. Правило второе она запомнила.

Хранитель появился, когда часы на башне пробили два. Поставил перед ней на стол миску супа и кусок хлеба.

– Обед, – сказал он. – Кухня в подвале, вход за стеллажом с поваренными книгами. Не спрашивайте, почему так. Так строили.

– Спасибо, – сказала Агния и вдруг, неожиданно для себя, спросила: – Вы знали мою мать?

Он замер. Рука, ставившая ложку рядом с миской, остановилась на полпути.

– Я знал многих, – сказал он.

– Это не ответ.

– Это единственный ответ, который вы получите до обеда, – ответил Тихомиров и ушел, оставив ложку висеть в воздухе. Ложка повисела мгновение и упала в суп.

Агния ела и думала. О записке на форзаце. О маме, которая была швеей и шила на дому, для соседок, для лавочниц, для молодых невест, и которая ни разу за всю жизнь не заговорила про библиотеки. О том, что мама пропала, когда Агнии было четыре года, ушла однажды вечером с корзинкой шитья к заказчице и не вернулась. Тетка потом сказала, что ее сбила пролетка на мосту и тело унесла река. Агния выросла с этим, поверила и перестала спрашивать.

Двадцать лет назад, сказал хранитель. Кусач провел в хранилище двадцать лет.

Ей было двадцать четыре.

После обеда она вернулась к карточкам, но работа не шла. Буквы плыли. Она несколько раз ловила себя на том, что смотрит не на карточки, а на Кусача, и в какой-то момент встала, подошла к полке и сняла его.

Гримуар не укусил. Он лежал у нее в руках смирно, почти ласково, и от переплета шло тепло.

Агния повернула книгу корешком к свету. Корешок был старый, потертый, кожа на нем потрескалась. Но нитки, которыми были сшиты тетради, виднелись в щели у переплета, и Агния, сама не зная зачем, наклонилась ближе.

И перестала дышать.

Шов был необычный. Каждый стежок заканчивался крохотным двойным узелком, завязанным петлей в другую сторону, против руки. Так никто не шьет. Так неудобно, так долго, и это никто не заметит, кроме того, кто сам шьет.

Так шила мама.

Агния помнила этот узелок с детства. Мама называла его «замочком» и говорила, что шов с замочком никогда не распустится, даже если порвется нитка, потому что каждый стежок держит себя сам. Она учила Агнию вязать его на старых лоскутах, когда той было три года. Агния до сих пор завязывала его на каждой пуговице, которую пришивала.

– Мама, – сказала она тихо, и Кусач в ее руках вздрогнул.

Она не услышала, как подошел Тихомиров. Он просто вдруг оказался рядом, высокий, седой, в своем жилете без единой пылинки, и смотрел на книгу в ее руках.

– Положите, – сказал он.

– Этот шов, – сказала Агния, не двигаясь. – Эту книгу сшивала моя мать. Я знаю ее узелок. Никто больше так не шьет.

Хранитель долго молчал.

– Положите книгу на полку, госпожа Ветрова, – повторил он наконец, но уже без приказа в голосе. Устало. – Пожалуйста.

Она поставила. Кусач обиженно зашелестел.

– Вы мне скажете? – спросила Агния.

– Нет, – ответил он. – Не сегодня. Сегодня вы разберете карточки, а в шесть часов уйдете домой, и если завтра вернетесь, тогда посмотрим.

– А если не вернусь?

– Тогда вы будете умнее всех моих предыдущих помощников вместе взятых, – сказал он и ушел.

Около пяти звякнул колокольчик над входом, обычный, медный, не из тех, что висели под потолком. В зал вошел полный господин в котелке, с тростью и кожаным саквояжем. Лицо у него было круглое, розовое, приветливое, как у булочника в праздник.

– А где же наш дорогой Ворон Игнатьевич? – спросил он, озираясь. – Новенькая? Прекрасно, прекрасно. Шмелев, Аристарх Карпович, коллекционер. Я к вам с подарком.

Он раскрыл саквояж и достал оттуда маленькую книжку в бархатном переплете, туго перевязанную лентой. Книжка билась в ленте, как пойманная птица.

– Дневник одной старой девы, – пояснил Шмелев. – Купил на распродаже наследства, а он, представьте, трижды сбегал от меня через окно. Я человек разумный, я знаю, куда такие просятся. Примете?

Агния растерялась. Про прием книг ей никто ничего не объяснял. Но дневник рвался из ленты именно к ней, и когда она взяла его, он тут же затих и прижался к ладони.

– Примем, – сказала она. – Запишу в журнал.

– Чудесно. – Шмелев улыбнулся шире. – А скажите, милая, хранилище у вас все так же запечатано? Ворон Игнатьевич все так же никого туда не пускает? Я, видите ли, двадцать лет предлагаю ему хорошие деньги за одну-единственную книгу оттуда, а он все упрямится.

– Я здесь первый день, – сказала Агния. – Про хранилище знаю только, что туда нельзя.

– Разумеется, разумеется. – Он вдруг прищурился, разглядывая ее лицо внимательнее, чем прилично. – А вы, милая, никому не родня? Уж очень похожи на одну даму, которую я знавал в молодости. Она здесь тоже работала. Шила, представьте, переплеты. Золотые руки.

Агния почувствовала, как холодеют пальцы.

– Как ее звали?

– Ах, память, память. – Шмелев постучал себя по котелку. – Столько лет. Передайте Ворону Игнатьевичу мой поклон, милая. И скажите, что мое предложение в силе. Особенно теперь.

Он ушел, помахивая тростью. Агния стояла с дневником в руках и смотрела ему вслед, пока из-за стеллажа не вышел Тихомиров. Лицо у хранителя было темным, как грозовое небо.

– Что он хотел? – спросил он.

– Отдал книгу. Спрашивал про хранилище. И про то, не родня ли я кому-нибудь.

– Если он еще раз придет, – сказал Тихомиров медленно, – не разговаривайте с ним. Ни о чем. Зовите меня.

– Кто он?

– Человек, который двадцать лет ждет, когда за дверью хранилища станет тихо, – ответил хранитель и забрал у нее дневник.

В шесть часов Агния сложила разобранные карточки, накрыла недоразобранные тяжелым пресс-папье, чтобы не расползлись, надела пальто и пошла к выходу.

Дверь не открылась.

Она толкнула сильнее. Дверь стояла, как вросшая в косяк. Агния подергала ручку, покрутила ключ, который торчал в замке изнутри. Ключ поворачивался. Замок щелкал. Дверь не открывалась.

Колокольчики под потолком зазвенели. Не все сразу, а по одному, от дальнего конца зала к ближнему, как будто по потолку кто-то шел и трогал их пальцем.

– Господин Тихомиров! – позвала Агния.

Он появился из-за стеллажа быстро, будто стоял там и ждал. Посмотрел на дверь. На Агнию. На колокольчики. Выражение лица у него было такое, какого она у него еще не видела. Не раздраженное. Растерянное.

– Отойдите, – сказал он.

Она отошла. Он взялся за ручку, повернул. Дверь открылась легко, без малейшего сопротивления, впуская в зал вечерний холод и шум переулка.

– Идите, – сказал он.

Агния шагнула к порогу. Дверь захлопнулась у нее перед носом с таким грохотом, что с верхней полки свалился атлас звездного неба.

Тихомиров выругался. Тихо, коротко, на каком-то языке, которого Агния не знала. Потом открыл дверь снова. Агния снова шагнула. Дверь снова захлопнулась.

С третьего раза она поняла.

– Библиотека меня не выпускает, – сказала она.

– Похоже на то, – мрачно согласился хранитель.

– Такое уже бывало?

Он посмотрел на нее долгим взглядом.

– Один раз, – сказал он. – Очень давно.

– С кем?

– С той, кто сшивала этот корешок, – сказал Тихомиров, и Агния почувствовала, как у нее подгибаются колени.

Он не дал ей задать следующий вопрос. Просто развернулся и пошел к узкой винтовой лестнице в углу зала, бросив через плечо:

– Наверху есть свободная комната. Постель там чистая, я меняю белье раз в неделю, на всякий случай. Моя комната напротив. Если услышите стук со стороны хранилища, стучите мне в дверь. Не в хранилище. Мне.

Комната оказалась маленькой, с косым потолком и круглым окном, выходившим на крыши. Кровать, умывальник, полка с тремя очень смирными книгами, которые не шевельнулись, когда Агния вошла. На подушке лежала вышитая наволочка. Агния взяла ее в руки, посмотрела на изнанку.

Замочки. Все до единого.

Она вышла в коридор с наволочкой в руках и постучала в дверь напротив. Тихомиров открыл сразу, будто стоял за дверью.

– Кто жил в этой комнате? – спросила Агния.

Хранитель посмотрел на наволочку, и что-то в его лице дрогнуло, как дрожит пламя свечи, когда открывают окно.

– Спите, госпожа Ветрова, – сказал он. – Утром.

И закрыл дверь. Мягко, без стука, будто боялся ее разбудить, хотя она стояла прямо перед ним.

Она легла, не раздеваясь, и долго смотрела в круглое окно на луну. Луна была почти полной. Кусач должен был сидеть в хранилище до следующего полнолуния, если сбежит еще раз, вспомнила она. А полнолуние через три дня.

Она уснула незаметно для себя и проснулась от звука.

Стук. Глухой, мерный, снизу, из-под пола. Три удара, пауза, три удара. Будто кто-то стучал в тяжелую дверь костяшками пальцев, терпеливо, как стучат в дом, где точно знают, что хозяева не спят.

Агния села на кровати. Сердце колотилось так, что отдавалось в ушах.

Стук прекратился. А потом, сквозь пол, сквозь стены, сквозь все стеллажи и все книги, до нее донесся звук, от которого у нее перехватило горло.

Кто-то напевал. Тихо, почти шепотом, мелодию без слов, которую Агния не слышала двадцать лет и узнала бы с первой ноты. Про кота на печке и про мышку в подполе. Мама пела ее каждый вечер, сидя у кроватки с шитьем на коленях.

Голос шел со стороны хранилища.