Книга, которая кусается
Книга укусила меня за палец раньше, чем я успела назвать свое имя на собеседовании.
Агния стояла в дверях читального зала библиотеки при переулке Вязовом, разглядывая объявление, которое привело ее сюда: "Требуется помощник библиотекаря. Оплата достойная. Характер спокойный обязателен. Обращаться лично, с рекомендациями", и как раз потянулась к ближайшей полке, чтобы поправить накренившийся том, когда книга сама спрыгнула ей в руки и немедленно сомкнула страницы на указательном пальце с ощутимым, совершенно не бумажным нажимом.
Она вскрикнула и дернула руку, но том вцепился крепко, будто у бумаги внезапно выросли зубы, а корешок его при этом довольно заурчал, как сытый кот.
– Отпусти немедленно, – сказала Агния строго, обращаясь к книге так, будто это было самое обычное дело на свете, разговаривать с фолиантами. В глубине души она подозревала, что именно так себя и следует вести в подобном месте, раз уж объявление висело именно на дверях библиотеки, а не обычной конторы.
Книга не послушалась. Вместо этого она резко раскрылась, вывернулась из пальцев Агнии, спрыгнула на пол и, помахивая обложкой, точно крыльями, поскакала прочь между стеллажами, роняя по пути тонкие исписанные страницы, каждая из которых, коснувшись пола, вспыхивала слабым зеленым огоньком и тут же гасла.
– Стой! – крикнула Агния, забыв про укушенный палец, и бросилась следом, потому что мысль о том, что редкая, судя по виду, книга сейчас разлетится по всему залу горящими страницами, пугала куда сильнее укуса.
Погоня заняла добрых пять минут: книга ныряла под нижние полки, взлетала на верхние, один раз попыталась спрятаться в вазе с засохшими цветами, стоявшей на подоконнике, и опрокинула ее с оглушительным звоном. Агния гналась за ней между рядами высоких, до самого потолка, стеллажей, натыкаясь на лестницы-стремянки и покрытые пылью глобусы, пока наконец не загнала беглянку в тупик у дальней стены, где полки заканчивались массивной дверью с надписью "Хранилище. Посторонним вход воспрещен категорически, без исключений".
Книга забилась в угол между дверью и последней полкой, топорща страницы, точно перья взъерошенной птицы, и издала звук, подозрительно похожий на злобное шипение.
– Ну же, – сказала Агния, уже мягче, приседая на корточки и протягивая раскрытую ладонь, как протягивают руку напуганному зверю. – Я не сделаю тебе больно. Просто хочу поставить обратно на полку, откуда бы ты ни сбежала.
Книга подозрительно замерла, будто раздумывая, стоит ли верить незнакомке, а затем осторожно, кончиком корешка, коснулась ее ладони. Прикосновение было теплым, живым, совсем не похожим на холодную бумагу, и Агния почувствовала, как что-то внутри переплета отзывается на ее собственное дыхание, будто книга наконец узнала кого-то знакомого.
Библиотека вообще жила по своим собственным правилам, в чем Агния успела убедиться за те пять минут, что провела внутри до появления кусачего гримуара. Стеллажи здесь стояли не рядами, а полукругами, точно кто-то расставил их специально так, чтобы заблудиться было легче, чем найти нужную полку. Некоторые тома светились изнутри мягким сиреневым светом, другие подрагивали, стоило пройти мимо слишком быстро, а с потолка на цепочках свисали маленькие медные колокольчики, которые, судя по всему, звонили не от сквозняка, а от настроения хранящихся поблизости книг.
Именно в этот момент за спиной раздался громкий, раздраженный голос:
– Что здесь происходит, во имя всех переплетов на свете!
Агния резко обернулась, потеряв равновесие, и книга, воспользовавшись моментом, снова прыгнула прочь, на этот раз прямиком в руки вошедшему мужчине.
Мужчина оказался высоким, седым, с густыми взъерошенными бровями, придававшими лицу постоянное выражение крайнего неодобрения, и в потертом твидовом жилете поверх рубашки без единой пылинки, что выглядело странно посреди царившего вокруг книжного беспорядка. Книга в его руках мгновенно успокоилась, обмякла, точно послушная кошка на коленях хозяина, и даже виновато подрагивала уголками страниц.
– Ты опять сбежал, Кусач, – сказал мужчина книге тоном, каким отчитывают провинившегося щенка, и легонько щелкнул пальцем по корешку. – В третий раз за неделю. Еще раз, и отправишься обратно в хранилище без права выхода на общие полки до следующего полнолуния.
Книга издала тихий жалобный шелест, явно означающий раскаяние, и мужчина, вздохнув, аккуратно поставил ее на ближайшую полку, где она застыла совершенно неподвижно, будто никогда и не пыталась откусить кому-либо палец.
Только после этого мужчина повернулся к Агнии, и взгляд его, внимательный, тяжелый, на мгновение вспыхнул золотистым отблеском, слишком ярким для обычных человеческих глаз, прежде чем снова потускнеть до обычной хмурой серости.
– Вы, полагаю, по объявлению, – сказал он таким тоном, будто заранее знал ответ и заранее же в нем разочаровался.
– Агния Ветрова, – представилась она, машинально пряча укушенный палец за спину. – Пришла на должность помощницы библиотекаря.
– Ворон Тихомиров, хранитель. – Он смерил ее взглядом с ног до головы, задержавшись на разорванном рукаве, приобретенном во время погони между стеллажами. – Скажу сразу, чтобы не тратить время попусту: за последний год у меня сменилось семь помощников. Рекорд продержавшегося дольше всех составляет четыре дня, и то лишь потому, что бедняга сломал ногу на второй день и физически не мог сбежать раньше срока.
– Впечатляюще, – сказала Агния сухо. – А что случилось с остальными шестью?
– Разное. Один принял оживший гримуар за нечистую силу и сжег половину читального зала попыткой изгнания. Другая упала в обморок, увидев, как книги сами расставляются по местам после закрытия. Третий попытался продать редкий фолиант заезжему коллекционеру, не подозревая, что фолиант умеет кусаться и кричать одновременно.
– Понятно. – Агния сложила руки на груди, стараясь не показывать, насколько ее забавляет и одновременно тревожит этот список. – А у вас, полагаю, найдется список правил для тех немногих, кто все же соглашается остаться?
Тихомиров смерил ее долгим взглядом, будто оценивая, стоит ли вообще тратить дыхание на объяснения человеку, который продержится до вечера, но все же заговорил, загибая пальцы один за другим:
– Правило первое: никогда не выносить книгу из зала без личного разрешения хранителя, даже если она сама просится наружу и клянется, что вернется к ужину. Правило второе: если книга шипит, отойти, а не наклоняться ближе из любопытства. Правило третье: дверь хранилища не открывать ни при каких обстоятельствах, что бы вы ни услышали с той стороны. Правило четвертое: колокольчики под потолком звонят не просто так, и если звон становится частым и резким, немедленно сообщить мне, а не выяснять причину самостоятельно.
– А если я нарушу правило третье из чистого любопытства? – не удержалась Агния.
– Тогда вы станете восьмым помощником, не продержавшимся и одного дня, – сухо ответил он. – И, возможно, последним, потому что желающих на эту должность после подобной истории может не найтись вовсе.
– Понятно. – Агния сложила руки на груди, стараясь не показывать, насколько ее забавляет и одновременно тревожит этот список. – А я, значит, должна продержаться дольше четырех дней, чтобы вы соизволили считать меня настоящим помощником.
– Вы, госпожа Ветрова, судя по тому, что я только что видел, продержитесь от силы до конца сегодняшнего дня, – сказал Тихомиров без малейшей попытки смягчить прогноз. – Потому что вы только что голыми руками пытались успокоить кусачий гримуар третьей категории опасности, а нормальный человек в здравом уме предпочел бы убежать в противоположную сторону.
– Он не выглядел настолько опасным, – возразила Агния. – Скорее испуганным. Как будто прятался не просто ради развлечения, а по какой-то настоящей причине.
Тихомиров замер, и на мгновение хмурое выражение его лица сменилось чем-то похожим на настороженное внимание.
– С чего вы это взяли, – спросил он медленно, тщательно подбирая слова, как человек, которому вопрос дался не просто так.
– Он дрожал, когда я до него дотронулась, – сказала Агния, пожав плечами. – Не так, как дрожат от злости. Так дрожат от страха. И еще, – она замялась, но все же решила договорить, – мне показалось, что он меня узнал. Хотя мы, разумеется, никогда прежде не встречались.
Хранитель долго молчал, разглядывая ее так пристально, что Агнии стало не по себе, будто он пытался разглядеть под обычной внешностью нечто, спрятанное куда глубже разорванного рукава и укушенного пальца.
– Как, вы говорите, ваша фамилия? – спросил он наконец, и голос его прозвучал непривычно тихо для человека, только что отчитывавшего непослушную книгу командирским тоном.
– Ветрова. Агния Ветрова.
Он резко развернулся, подошел к полке, где смирно стоял давешний беглец, и снял его снова, на этот раз бережно, почти торжественно, раскрыл на первой странице и долго вглядывался во что-то, написанное явно не печатным способом, а от руки, мелким убористым почерком в самом углу форзаца.
– Госпожа Ветрова, – сказал он, не поднимая глаз от страницы, – эта книга принадлежала библиотеке задолго до вашего рождения. Она провела последние двадцать лет в закрытом хранилище, куда я лично относил ее трижды в неделю на проверку печатей, и ни разу за все это время она не пыталась сбежать.
– И что с того?
Тихомиров развернул книгу к ней, показывая форзац, где выцветшими, но вполне разборчивыми чернилами значилась короткая надпись: "Хранить для Агнии. Она придет, когда будет готова услышать правду о своей матери".
Агния почувствовала, как пол под ногами будто качнулся, хотя стеллажи вокруг стояли совершенно неподвижно.
– Этого не может быть, – сказала она тихо. – Моя мать никогда не имела дела с библиотеками. Она была швеей.
– Значит, – сказал Тихомиров, закрывая книгу и глядя на нее с выражением, в котором смешались тревога, любопытство и что-то похожее на старую, невысказанную вину, – либо кто-то соврал вам о вашей матери очень давно, либо эта библиотека знает о вашей семье куда больше, чем готова была признать до сегодняшнего утра.
Он поставил книгу обратно на полку, но на этот раз задержал руку на корешке чуть дольше, чем требовалось, будто прощался со старым знакомым, а не просто убирал том на место. Агния заметила, что пальцы его при этом слегка дрожали, хотя весь остальной вид оставался все таким же сурово невозмутимым.
– Значит, я принята? – спросила она, стараясь звучать увереннее, чем чувствовала себя на самом деле.
– Вы приняты условно, – поправил он. – До первой серьезной ошибки. И до тех пор, пока не выясню, кто именно и зачем поместил в закрытое хранилище книгу с запиской, адресованной лично вам, госпожа Ветрова, за двадцать лет до того, как вы вообще переступили порог этого здания.
– А если выясните?
– Тогда, полагаю, нам придется поговорить не только о правилах библиотеки, – сказал он, и в голосе его впервые за все утро прозвучало нечто похожее на настоящую тревогу, а не привычное раздражение. – Идемте, покажу вам ваш стол. И, госпожа Ветрова, если ночью услышите со стороны хранилища стук, будто кто-то скребется в дверь с той стороны, немедленно зовите меня, а не пытайтесь разобраться сами. В последний раз, когда за этой дверью что-то проснулось раньше срока, библиотека лишилась не просто помощника, а лишилась хранителя. Я стал вторым, кто занял эту должность после того случая, и не намерен становиться последним из-за чужого любопытства.