Договор кровью

Кровь на странице договора была моей, и чернила высохли раньше, чем я успела передумать.

Игла для клятвы лежала на бархатной подушке рядом с пергаментом, тонкая, серебряная, с острием, отполированным сотней подписей до меня. Нотариус двора, сухой старик в темно синей мантии, наблюдал за мной с таким безразличием, будто ежедневно смотрел, как молодые женщины подписывают себя в кабалу на сто дней.

— Условия ты знаешь, — сказал он, не поднимая глаз от бумаг. — Сто дней службы в замке его высочества принца Врана в обмен на списание долга рода Соколовых. Уйдешь раньше срока по собственной воле, долг возвращается вдвое, а твоя младшая сестра лишится места в лечебнице, которое ты для нее выкупила этой подписью.

— Я знаю условия, — сказала я, стараясь, чтобы голос не дрожал.

— Тогда кровь, — сказал он, протягивая иглу.

Я уколола палец сама, не дожидаясь, пока он это сделает за меня, и смотрела, как капля крови упала на пергамент, растеклась по контуру моего имени, написанного заранее чужой рукой, и впиталась в бумагу так, будто договор ждал именно этого момента, чтобы ожить. Строчки на миг вспыхнули едва заметным золотистым светом, и я почувствовала, как что-то тонкое, невидимое обвивает мое запястье, точно нить, привязывающая меня к этому месту крепче любой цепи.

— Готово, — сказал нотариус, сворачивая пергамент. — Добро пожаловать в замок Черного холма, госпожа Соколова. Постарайтесь дожить до конца срока. Предыдущим не всегда это удавалось.

— Что вы имеете в виду?

Он не ответил, только махнул рукой в сторону двери, где уже ждала пожилая экономка с суровым лицом и связкой ключей на поясе, готовая проводить меня внутрь замка, который с этой секунды на сто дней стал моим единственным домом.

Замок Черного холма встретил меня тишиной, слишком плотной для жилого места. Коридоры тянулись бесконечными рядами закрытых дверей, портреты на стенах смотрели вслед так пристально, что хотелось оборачиваться, а слуг я не встретила почти ни одного, будто весь штат прислуги состоял из одной экономки и пары теней по углам.

— Меня зовут Гертруда, — представилась провожатая, не оборачиваясь на ходу. — Я служу здесь дольше, чем вы прожили на свете, госпожа, и дам один совет бесплатно, раз уж вы уже подписали то, что подписали: после заката не выходите из своих покоев ни при каких обстоятельствах.

— Почему?

— Потому что его высочество не в себе после заката, — сказала она сухо. — И потому что три девушки до вас не послушали этого совета вовремя.

— Что с ними случилось?

Гертруда остановилась у высокой двери, украшенной резьбой из переплетенных ветвей, и впервые за весь путь посмотрела мне прямо в глаза.

— Никто не знает наверняка, — сказала она. — Одну нашли утром без единой царапины, но мертвой. Вторая пропала без следа на двадцать седьмой день, будто испарилась из запертой комнаты. Третья ушла сама, вопреки договору, и что стало с ее семьей, вам лучше не спрашивать вслух в этих стенах.

Она открыла дверь, за которой оказалась моя комната: просторная, холодная, с высокой кроватью под балдахином и окном, забранным толстой решеткой, будто хозяин замка боялся не столько чужого проникновения, сколько чужого побега.

— Ужин подадут в семь, — сказала Гертруда. — Его высочество не выходит к столу. Не пытайтесь искать с ним встречи сами.

Она ушла, оставив меня одну в комнате, которая пахла пылью и увядшими цветами, и я долго сидела на краю кровати, разглядывая невидимую нить на запястье, которую видела теперь только я одна, как тонкий золотистый след под кожей.

Сестра лежала в городской лечебнице с болезнью легких, которую местные лекари называли красивым словом, означавшим на деле медленное и мучительное угасание. Единственное лекарство привозили из-за трех морей, и стоило оно больше, чем наша семья заработала бы за десять жизней. Долг рода Соколовых был давним, оставшимся от отца, который взял его когда-то у самого принца Врана в обмен на помощь во время голодного года, и вернуть его деньгами мы не могли, а вот отработать, по древнему закону двора, оказалось возможно телом одного из членов семьи.

Я вызвалась сама, прежде чем мать успела предложить пойти вместо меня. Мне двадцать один год, у меня нет ни мужа, ни детей, которых нужно растить, и если кому-то в нашей семье суждено рисковать жизнью ради сестры, пусть это буду я.

Сестра плакала, когда я прощалась с ней у дверей лечебницы, цеплялась за мой рукав тонкими, почти прозрачными от болезни пальцами и просила не ходить, говорила, что лучше умереть самой, чем знать, что я расплачиваюсь за нее жизнью. Я соврала ей, что все будет хорошо, что сто дней пролетят быстрее, чем она успеет соскучиться, и всю дорогу до замка Черного холма повторяла себе эту ложь, как молитву, потому что другого способа не разрыдаться прямо в карете у меня не было.

Дорога заняла два дня. Возница, угрюмый мужчина неопределенного возраста, не проронил за все время пути ни слова, кроме одной фразы, брошенной уже у самых ворот замка: что бы я ни услышала внутри этих стен, не стоит верить всему на слово, потому что в этом доме правда давно научилась прятаться за спиной у слухов.

Я не поняла тогда, что он имел в виду. Начала понимать только теперь, стоя у окна столовой и глядя на существо, в которое превращался по ночам мой новый хозяин.

Ужин мне подали в маленькую столовую рядом с моей комнатой, и я ела в одиночестве под присмотром той же Гертруды, которая стояла у двери молча, будто охраняла не столько меня, сколько порядок в доме. Уже почти стемнело, когда за окном мелькнула тень, слишком большая для человека, слишком быстрая для зверя, и я замерла с ложкой на полпути ко рту.

— Не смотрите в окно после заката, — сказала Гертруда тихо. — Это тоже совет бесплатный.

Я не послушалась. Разумеется, не послушалась, потому что любопытство всегда было моим главным недостатком, и как только Гертруда вышла за очередным блюдом, я подошла к окну и прижалась лбом к холодному стеклу, вглядываясь в темный двор.

Там, среди голых деревьев зимнего сада, стояла фигура. Высокая, широкоплечая, в разорванной на груди рубахе, будто одежда стала тесна в какой-то момент против воли хозяина. Лунный свет упал на лицо, когда фигура повернулась в мою сторону, и я увидела глаза, светящиеся тусклым нечеловеческим светом, и руки, которые заканчивались не пальцами, а чем-то похожим на длинные темные когти.

Принц Вран поднял голову и посмотрел прямо на мое окно, будто почувствовал мой взгляд сквозь стекло и расстояние, и я отшатнулась назад, сердце заколотилось так, что я слышала собственный пульс в ушах.

Ночь прошла без сна. Я лежала, вслушиваясь в каждый скрип старого замка, представляя, как когтистые руки скребут по камню коридора, и только под утро, когда за окном посветлело, забылась беспокойной дремой.

Разбудил меня стук в дверь. Не Гертруда, судя по ритму, слишком уверенному и резкому для пожилой женщины.

— Войдите, — сказала я, садясь на кровати и поправляя платье.

Дверь открылась, и на пороге стоял мужчина, при свете дня совершенно обычный: высокий, темноволосый, острые скулы, усталые темные глаза, одна рука в черной перчатке, которую он не снимал даже в помещении. Только по этой перчатке я и узнала в нем ту фигуру из сада, хотя ночные когти и свечение исчезли без следа, будто их никогда и не было.

— Ты подписала договор, не спросив, что тебя ждет на самом деле, — сказал он вместо приветствия, голос низкий, хриплый, как у человека, который не спал так же плохо, как я. — Это либо храбрость, либо глупость, госпожа Соколова, и я пока не решил, что из двух.

— У меня не было выбора, — сказала я, вставая. — Ваше высочество, полагаю.

Он поморщился на титул, будто тот резал слух.

— Вран, — сказал он коротко. — Титулы здесь никого не спасли, так что можем обойтись без них. Ты видела меня прошлой ночью.

Это не был вопрос.

— Видела, — призналась я, не видя смысла лгать.

— Тогда ты знаешь, с чем связалась. Каждую ночь проклятие забирает у меня человеческий облик и вместе с ним разум. Три девушки до тебя подписали тот же договор, и я не могу поручиться, что не имею отношения к тому, что с ними случилось, потому что сам не помню, что делаю после заката.

— Гертруда сказала, что одну нашли мертвой без единой царапины. Как это связано с когтями, о которых вы говорите?

Он замер, и что-то в его лице дрогнуло, будто вопрос попал в цель, о которой он сам не задумывался.

— Не связано, — сказал он медленно. — Ты права. Если бы это сделал я, остались бы следы. А их не было ни разу за все три случая.

— Тогда кто?

— Не знаю наверняка, — сказал он, и впервые за весь разговор в его голосе прозвучало что-то похожее на настоящий страх, не за себя, а за меня. — Но у меня есть подозрения. Мой дядя, герцог Освин, управляет казной и землями, пока я считаюсь непригодным к правлению из-за проклятия. Если я умру неженатым и без наследника, трон по старому закону перейдет к нему. Каждая девушка, которая доживала бы до конца ста дней и разделила со мной ложе как жена, снимала бы часть проклятия и приближала меня к тому дню, когда я снова смогу занять престол сам. Ему выгодно, чтобы ни одна не досидела свой срок.

— И вы молчали об этом три раза подряд? Позволили трем девушкам умереть, подозревая правду?

— Подозревать не значит доказать, — сказал он резко, и в глазах его мелькнула та же боль, что я слышала в его голосе. — Герцог Освин четверть века правил этими землями за меня, пока я рос под гнетом собственной шкуры зверя. Обвинить его без доказательств значит развязать войну знати внутри двора, а я не готов рисковать жизнями сотен людей ради мести за трех, которых уже не вернуть. Мне нужны доказательства, госпожа Соколова, а не подозрения.

— Тогда я найду их сама, — сказала я. — Раз уж мне все равно жить в этом замке ближайшие сто дней.

Он повернулся, чтобы уйти, и уже у двери остановился, не оборачиваясь.

— В твоей комнате под третьей половицей от окна ты найдешь дневник второй девушки, которая пропала. Она успела его спрятать за день до исчезновения. Я нашел его случайно неделю назад и с тех пор не решался никому показать, потому что тот, кто прочитает эти записи первым, станет следующей целью. Раз ты уже видела больше, чем следовало, лучше знать правду, чем гадать в темноте девяносто девять оставшихся ночей.