Трофей для трона

Кровь моего отца еще не высохла на плитах тронного зала, когда меня втащили туда же, где он погиб.

Меня держали за оба локтя двое стражников в черных доспехах, и я не пыталась вырваться, потому что вырываться означало упасть лицом в ту самую кровь, а этого удовольствия я двору не собиралась доставлять. Зал был полон: советники, генералы, придворные дамы с напудренными лицами, все смотрели на меня, как смотрят на зверя, которого только что поймали и еще не решили, что с ним делать.

— Дочь мятежника Ясного, — произнес герольд таким тоном, будто зачитывал позорный список. — Зара Ясная. Единственная выжившая из семьи предателя.

Единственная выжившая. Слова ударили сильнее любого удара стражи. Мать умерла три года назад от лихорадки, брат погиб в первой же стычке этого мятежа, а отец, отец лежал сейчас где-то в этом самом дворце, и я до последнего не знала, дышит он еще или нет.

Трон возвышался в глубине зала на четырех ступенях черного мрамора, и на нем сидел человек, которого весь континент называл владыкой тьмы, произнося это имя не как оскорбление, а как факт, такой же неоспоримый, как смена времен года. Император Дарген. Я никогда не видела его вживую, только на монетах, где чеканщики явно польстили его чертам.

В жизни он оказался страшнее.

Не уродством, нет. Красотой, слишком холодной и правильной, чтобы быть человеческой. Черные волосы, бледная кожа, глаза цвета грозового неба перед бурей, и во всей его позе, расслабленной, почти ленивой, было столько власти, что воздух в зале казался гуще, чем обычно.

— Подведите ближе, — сказал он, и голос у него был тихий, ровный, без единой нотки раздражения, что пугало сильнее, чем крик.

Меня поставили на колени в трех шагах от трона. Я подняла голову, отказавшись смотреть в пол, как того требовал этикет, и на секунду в глазах императора мелькнуло что-то похожее на удивление.

— Тебе объяснили, зачем тебя привезли? — спросил он.

— Полагаю, чтобы казнить рядом с телом отца, для полноты картины, — сказала я. Голос дрожал, но слова вышли ровными, и это было единственное, чем я могла гордиться в тот момент.

— Твой отец жив, — сказал он, и по залу прошел тихий гул удивления, будто эта новость была неожиданной не только для меня.

Я замерла. Сердце застучало так, что заглушило собственные мысли.

— Пока жив, — уточнил Дарген, откидываясь на спинку трона. — Его судьба зависит от того, насколько разумно поведет себя его дочь в ближайшие семь дней.

— Что вам нужно от меня?

— Твои земли пятьдесят лет были занозой в моей империи, — сказал он. — Каждое поколение находило нового героя, готового поднять восстание, и каждое поколение я гасил его огнем и железом. Твой отец был умнее прежних, но недостаточно умен. Однако его смерть ничего не решит. Через год найдется следующий, и через десять лет после него следующий, потому что земля помнит казненных лучше, чем живых пленников.

— К чему вы ведете?

— К тому, что казнь делает мучеников, а брак делает союзников, — сказал он, и в зале стало так тихо, что я услышала, как потрескивает пламя в дальнем факеле. — Через семь дней ты станешь моей женой. Твои земли перейдут короне не через кровь, а через закон, и твой народ будет знать, что дочь мятежника сидит на троне рядом со мной, а не гниет в земле.

Справа от трона стоял немолодой мужчина в темно синей мантии советника, худой, с колючим взглядом, и по тому, как поджались его губы при словах императора, я поняла, что для него это решение стало таким же ударом, как и для меня. Позже я узнаю его имя, канцлер Освальд, но в ту минуту я запомнила только выражение его лица: смесь ярости и расчета, будто он уже прикидывал, как обратить чужую свадьбу в собственную выгоду.

Я не сразу поняла смысл сказанного. Мысли путались, сталкивались друг с другом, будто кто-то тряхнул мою голову, как игральную кость.

— Вы предлагаете мне... стать вашей женой? — переспросила я, и голос предательски дрогнул.

— Я не предлагаю, — сказал он спокойно. — Я объявляю решение, которое уже вступило в силу. У тебя есть семь дней, чтобы подготовиться к церемонии и решить для себя, хочешь ли ты пережить их с достоинством или в слезах. Мне, признаться, все равно, каким будет твой выбор, лишь бы к алтарю ты пришла на своих ногах.

По залу прокатился шепот, кто-то из придворных дам прикрыл рот веером, кто-то из генералов нахмурился, явно не одобряя милосердие своего императора, но никто не осмелился произнести это вслух.

— А если я откажусь?

— Тогда твой отец умрет сегодня же вечером, — сказал Дарген все так же ровно, будто говорил о погоде, а не о человеческой жизни. — А земли Ясного я присоединю через кровь, как делал это раньше. Выбор за тобой, но помни: второго предложения не будет.

Я смотрела на него, пытаясь найти в этом лице хоть каплю той жестокости, о которой слагали легенды по всему континенту, и не находила. Была только холодная логика человека, который давно перестал делить решения на добрые и злые, оставив только деление на выгодные и невыгодные.

— Я согласна, — сказала я, и слова обожгли горло сильнее, чем если бы я проглотила уголь. — При одном условии.

— Ты не в том положении, чтобы ставить условия, — заметил один из генералов, но Дарген поднял руку, останавливая его одним движением пальцев.

— Говори, — сказал он мне.

— Я хочу увидеть отца. Живым. Сегодня же, до того, как соглашусь на что-либо еще.

Дарген долго смотрел на меня, и в этом взгляде было что-то, чего я не сумела разгадать: не жестокость, не насмешка, а нечто похожее на интерес, который человек испытывает к головоломке, оказавшейся сложнее, чем он рассчитывал.

— Хорошо, — сказал он наконец. — После церемонии представления двору тебя отведут в подземелья на десять минут. Не больше. И если ты попытаешься устроить побег или передать ему оружие, оба вы умрете прежде, чем стража успеет моргнуть.

— Принято.

Меня подняли на ноги и повели прочь из зала под перешептывания придворных, которые теперь смотрели на меня иначе: не как на добычу, а как на будущую императрицу, что было почти смешно, учитывая, что час назад я была пленницей в цепях. Уже у самых дверей я обернулась, не удержавшись, и встретила взгляд Даргена, который смотрел мне вслед с трона с выражением лица, которое я не смогла бы описать даже под пыткой.

Коридоры дворца оказались длиннее, чем я представляла, и холоднее. Стражница, приставленная сопровождать меня, молодая женщина с коротко стриженными волосами и шрамом на подбородке, не проронила ни слова за всю дорогу, пока мы не спустились по узкой винтовой лестнице в подземелья.

— Десять минут, — сказала она у последней двери. — Время пойдет с того момента, как ты войдешь.

Камера отца оказалась хуже, чем я представляла в самых страшных мыслях: сырые стены, солома вместо постели, цепь, прикованная к железному кольцу в полу. Он сидел, прислонившись спиной к стене, и когда поднял голову на скрип двери, я едва узнала его: осунувшееся лицо, седина, которой не было еще месяц назад, глубокие тени под глазами.

— Зара, — прошептал он, и в его голосе была такая боль, что у меня перехватило горло. — Ты жива. Слава богам, ты жива.

Я бросилась к нему, опустилась на колени рядом, не обращая внимания на грязный пол, и обняла его так крепко, как только позволяли цепи.

— Отец, что они с тобой сделали.

— Меньше, чем могли бы, — сказал он с горькой усмешкой, которая напомнила мне прежнего его, того, каким он был до мятежа. — Слушай меня внимательно, времени мало. Ты не должна была соглашаться на этот брак.

— У меня не было выбора.

— Выбор есть всегда, — сказал он тихо, оглядываясь на дверь, за которой стояла стражница. — Дарген не просто так выбрал брак вместо казни. Наши земли важны ему не сами по себе, а из-за того, что под ними лежит. Есть карта, Зара, я спрятал ее до того, как меня схватили, и если Дарген узнает о ней раньше тебя, твоя жизнь после свадьбы не будет стоить ни гроша.

— Какая карта? О чем ты?

Он не успел ответить. Дверь за спиной скрипнула, и стражница произнесла ровным голосом:

— Время вышло.

Отец сжал мою руку так крепко, что ногти впились в кожу, и прошептал одними губами, почти без звука, три слова, которые я не успела разобрать до конца, прежде чем меня оттащили от него силой: что-то про старую библиотеку и про то, что искать нужно там, где никто не станет искать невесту императора.

Меня вывели из подземелья, и уже в коридоре, отряхивая пыль с разорванного платья, я нащупала в кармане юбки то, чего там не было раньше: маленький сложенный клочок пергамента, который отец сумел вложить мне в руку в последнюю секунду перед тем, как стражница нас разняла.

Я не решилась развернуть его прямо там, под взглядом сопровождающей. Спрятала глубже в складки ткани и пошла следом за стражницей вверх по лестнице, туда, где меня уже ждали портнихи и свадебное платье.

Комната, в которую меня привели, поражала роскошью настолько, что после сырого подземелья казалась почти издевательством: шелковые ткани всех оттенков синего и серебристого, зеркала в золоченых рамах, три женщины с иголками и лентами, которые принялись обмерять меня, не спрашивая ни слова согласия, будто я была манекеном, а не живым человеком, у которого час назад на глазах чуть не убили отца.

— Ее величество будущая императрица должна выглядеть достойно рода, в который входит, — произнесла старшая из портних, женщина с поджатыми губами и цепким взглядом, каким смотрят на брак не влюбленности ради, а расчета для.

— Ее величество будущая императрица предпочла бы, чтобы ее оставили в покое хотя бы на пять минут, — ответила я, и по комнате пробежал сдержанный смешок кого-то из младших швей, тут же подавленный строгим взглядом старшей.

Меня отпустили ближе к вечеру, когда за окном уже сгущались сумерки, и я наконец осталась одна в отведенных мне покоях, просторных, холодных, с видом на внутренний двор, где стражники меняли караул с механической точностью хорошо отлаженного механизма.

Только тогда я решилась достать пергамент.

Развернула его дрожащими пальцами у окна, чтобы поймать последний свет уходящего дня, и увидела почерк отца, торопливый, размашистый, будто он писал эти строки в спешке, ожидая, что стражница вот вот войдет и прервет его. Слова складывались с трудом, часть чернил расплылась от сырости камеры, но одну фразу я разобрала отчетливо, и от нее по спине пробежал холод: "Ищи там, где хранят память о прежних императрицах. То, что я спрятал, не должно достаться Даргену раньше тебя, иначе твоя свадьба станет не спасением, а началом войны, которая унесет больше жизней, чем весь мой мятеж".

Я сложила пергамент обратно и спрятала его в потайной карман нижней юбки, чувствуя, как семь отведенных мне дней внезапно превратились не в отсрочку, а в гонку, правила которой мне никто не объяснил.