Труп, который открыл глаза

Труп на асфальте открыл глаза и начал заживать прямо под лучом моего фонарика, и это было последнее, что я хотела увидеть на первом дежурстве после перевода.

Секунду назад передо мной лежало тело мужчины лет сорока, с разорванным горлом и тремя глубокими царапинами через грудь, классическая картина нападения крупного животного, из тех, что мы обычно списываем на бродячих собак, если дело происходит на окраине, рядом с промзоной. Я присела на корточки, чтобы сфотографировать рану для протокола, и в этот момент края разрыва на горле дрогнули, стянулись, будто кто-то нажал невидимую кнопку перемотки, и через десять секунд на месте страшной раны осталась только полоса свежей розовой кожи и потеки крови, которым уже нечего было прикрывать.

Мужчина закашлялся, открыл глаза и посмотрел на меня с тем выражением, с каким люди обычно смотрят на будильник, прозвеневший слишком рано.

— Долго я так лежал, — спросил он хрипло.

Я отступила на шаг, положила руку на кобуру чисто рефлекторно, хотя понятия не имела, что в этой ситуации собиралась делать с табельным оружием.

— Вы были мертвы, — сказала я. — У вас было разорвано горло.

— Было, — согласился он и сел, ощупывая шею, где не осталось даже шрама. — Теперь не разорвано. Слушайте, вы не могли бы позвонить моей стае, пока сюда не приехала обычная полиция и не устроила мне вскрытие живьем.

Обычной полицией была я, и это делало ситуацию только более абсурдной.

Меня зовут Ксения Морозова, десять лет я отработала в убойном отделе Восточного округа, ловила настоящих преступников с настоящими мотивами и настоящими отпечатками пальцев, и ровно неделю назад меня без предупреждения перевели в отдел, о существовании которого я до этой недели не подозревала, несмотря на десять лет в системе. Отдел нестандартных происшествий, если верить табличке на двери, и укомплектован он был, как я быстро выяснила, детективами, у половины которых были клыки длиннее моего терпения.

Перевод состоялся не по моей просьбе. Официальная причина в приказе звучала обтекаемо, "укрепление кадрового состава новым подразделением", неофициальная, которую мне шепнула коллега из отдела кадров, звучала иначе: кто-то наверху решил, что после того случая с моим прежним напарником мне лучше находиться поближе к тем, о ком я публично высказывалась не самым дипломатичным образом.

За эту неделю в новом отделе я успела узнать, что кофемашина в коридоре ошпаривает исключительно людей, потому что оборотни ее чинили под свою скорость реакции, что дежурство здесь считается по фазам луны, а не по обычному графику, и что коллеги смотрят на меня ровно с той же смесью настороженности и снисхождения, с какой я сама смотрела на них весь первый день. Взаимно, в общем, никто не был в восторге от такого соседства.

Три года назад моего напарника Диму Соловьева нашли растерзанным в подворотне на соседней с моим нынешним местом происшествия улице. Официальная версия следствия: нападение стаи одичавших собак. Я видела фотографии с места происшествия лично, и собаки так не убивают, собаки не сдирают кожу с методичностью хирурга и не оставляют идеально ровные следы когтей, будто их специально ставили под линейку. Я говорила об этом на каждом совещании, куда меня пускали, и на паре, куда не пускали, и в итоге получила репутацию человека, зациклившегося на теории заговора, а не убитой горем женщины, которая просто хочет знать правду о смерти друга.

Ожившее тело передо мной подтверждало, что теория заговора была не такой уж теорией.

— Кто вас так, — спросила я, доставая блокнот скорее по привычке, чем по необходимости, потому что уже понимала: этот протокол я писать не буду, его заберет кто-то другой.

— Не знаю, — ответил мужчина, вставая на ноги и разминая плечи так, будто разминка после сна была для него привычнее, чем для меня утренняя зарядка. — Напали сзади, в человеческом облике, серебряный клинок, судя по тому, как жгло. Я даже обернуться не успел.

— Оборотни не превращаются мгновенно, — сказал голос за моей спиной, и я узнала интонацию раньше, чем обернулась, потому что за неделю успела возненавидеть ее с редкой для меня скоростью. — Особенно если рядом стоит человек с оружием и плохими намерениями. Нашему другу повезло, что убийца плохо целился.

Лев Гордеев подошел так тихо, что я не услышала ни шагов, ни машины, хотя стояла спиной к парковке всего секунду. Альфа городской стаи, старший детектив отдела, к которому меня приписали, человек, чье личное дело в базе данных состояло из четырех строчек с грифом ограниченного доступа, и единственный, у кого я хотела спросить один единственный вопрос с той самой ночи, когда погиб Дима.

— Ты быстро приехал, — сказала я вместо приветствия.

— Стая чувствует, когда режут одного из нас, Морозова. Это не телепатия, это боль, мы все ее чувствуем в той или иной степени, и я был ближе всех.

— Удобно, — заметила я. — Опять оказаться рядом в нужный момент.

Он посмотрел на меня прямо, и в его светлых глазах мелькнуло что-то, что я привыкла принимать за раздражение, но с недавних пор подозревала, что это может быть и усталостью от постоянных обвинений, которые я швыряла в его сторону при каждой возможности.

— Ты все еще думаешь, что я имею отношение к смерти твоего напарника, — сказал он ровно.

— Я думаю, что три года назад человека убили клинком с точностью хирурга, а не зубами дикого зверя, и что примерно тогда же ты стал альфой стаи вместо своего предшественника, который, по официальной версии, погиб в результате несчастного случая на охоте. Совпадений многовато для одного города, Гордеев.

— Мой предшественник был жестоким ублюдком, который убивал людей ради развлечения и прикрывался легендами про диких зверей, чтобы уходить от ответственности, — сказал Лев, и голос у него стал жестче на полтона. — Я убил его сам, лично, в честном поединке по законам стаи, и не собираюсь за это извиняться перед человеком, который отказывается провести элементарное расследование, прежде чем выносить приговор.

Ожившая жертва рядом с нами переминалась с ноги на ногу, явно чувствуя себя третьим лишним на чужом семейном скандале.

— Простите, что встреваю, — сказал он, — но, может быть, кто-нибудь займется тем, что меня чуть не убили серебром час назад, а не выяснением отношений, которым, судя по всему, лет пять как минимум.

Лев отвернулся от меня с видимым усилием и переключил внимание на пострадавшего, задавая четкие профессиональные вопросы: во сколько напали, откуда шел удар, что говорил нападавший, если говорил вообще, чувствовал ли характерный запах человека или оборотня. Я слушала и невольно отмечала, что за грубоватой манерой скрывался вполне компетентный следователь, а не просто зверь с полномочиями, каким я успела его записать за неделю совместной работы.

Пострадавший, назвавшийся Артемом Косых, работал на стройке неподалеку и, по его словам, ничего особенного о нападавшем сказать не мог, кроме одной детали, которая заставила меня замереть с ручкой над блокнотом.

— Он сказал одну фразу перед тем, как ударить, — вспомнил Артем. — "Это за Соловьева, тварь." Странно, я даже имени такого не знаю.

Соловьев. Фамилия моего погибшего напарника прозвучала из уст незнакомого пострадавшего в переулке на другом конце города, спустя три года после его смерти, и это не было совпадением ни в каком возможном мире.

— Опишите его, — сказала я, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

— Обычный мужик, лет пятидесяти, седой, в темной куртке. Ничего запоминающегося, кроме глаз, они у него были совсем пустые, будто он давно уже все для себя решил.

— Он хромал? — спросила я внезапно, вспомнив одну деталь из старого дела, которую следствие тогда сочло несущественной.

Артем удивленно посмотрел на меня.

— Да, точно, на левую ногу, будто старая травма. А вы откуда знаете?

Я знала, потому что отец Димы Соловьева, отставной военный, получил ранение в ногу еще на службе и с тех пор ходил с легкой хромотой, которую замечал не каждый, только тот, кто провел с ним достаточно времени за семейными ужинами, куда меня, как напарницу и почти члена семьи, звали регулярно все годы совместной работы с его сыном.

— Личное, — коротко ответила я, убирая блокнот, и повернулась к Льву, ожидая, что он уже сделал те же выводы, что и я.

Лев посмотрел на меня, и на этот раз в его взгляде не было ни раздражения, ни усталости, только острое, профессиональное внимание.

— Ты знаешь это имя, — сказал он не вопросом, а утверждением.

— Это фамилия моего напарника, — ответила я. — Того самого, которого якобы загрызли собаки три года назад.

— Кто-то мстит за него, убивая оборотней по всему городу и подставляя мою стаю, — медленно проговорил Лев, и я увидела, как в его глазах складывается та же картина, что уже сложилась в моей голове. — Кто-то, кто верит, что твоего напарника убила стая. Кто-то, кто считал его достаточно близким человеком, чтобы мстить спустя три года.

Список людей, которые могли настолько сильно любить Диму Соловьева, чтобы устроить многолетнюю охоту на оборотней ради его памяти, у меня в голове был очень короткий, и первым пунктом в нем стояло имя, которое мне очень не хотелось произносить вслух перед человеком, которого я подозревала в убийстве три года подряд.

— Нам нужно поговорить, — сказала я. — Не здесь.

Лев кивнул, и впервые за неделю совместной работы между нами не было привычной стены взаимных обвинений, только общая цель, острая, как серебряный клинок, приставленный к горлу еще не найденной жертвы где-то в темноте города.

— Морозова, — сказал он тихо, когда мы уже шли к машинам. — Если твоя догадка верна, следующим он выберет не случайного оборотня с улицы. Он выберет меня.

Я остановилась и посмотрела на него, впервые за неделю без тени привычной враждебности.

— Почему именно тебя?

— Потому что отец Соловьева винит меня лично, — сказал Лев. — Я был на месте, когда нашли тело его сына. Приехал одним из первых, потому что почувствовал запах крови стаи, только это была не наша кровь. Он видел меня там в ту ночь и с тех пор считает, что я либо убил Диму сам, либо покрываю убийцу. Три года он молчал, Морозова. А теперь, судя по всему, решил, что молчание себя исчерпало.

Телефон в моем кармане завибрировал именно в эту секунду, будто мир решил не тянуть с подтверждением. Я достала его и увидела сообщение с незнакомого номера, всего одну строчку без подписи.

"Скажи Гордееву, что следующая встреча будет последней для одного из нас."