Ставки три к одному

Список лежал на принтере лицом вверх, и я прочитала свое имя раньше, чем поняла, что читать это вообще не стоило.

«Тотализатор: продержится ли Настя дольше месяца». Дальше шли фамилии всего отдела, а напротив каждой стояла сумма и прогноз. Больше всего денег было поставлено на цифру «две недели». Кто-то особенно жестокий поставил пятьсот рублей на «три дня».

Я стояла у принтера с чужим отчетом в руках, который вообще-то пришла забирать, и медленно закипала, глядя, как коллеги оценивают мою профессиональную судьбу с азартом, достойным скачек.

— Это шутка, — раздался за спиной голос Лерочки из бухгалтерии, которая, судя по виноватому лицу, была автором идеи. — Просто офисное развлечение, никто ничего плохого не имел в виду.

— Три к одному, что я вылечу через месяц, это, по-твоему, развлечение?

— Ну, новый директор реально суровый, — она пожала плечами. — Вчера сократил весь отдел логистики за один день, без предупреждения. Люди нервничают, ставки помогают снять напряжение.

— Снимайте напряжение на ком-нибудь другом, — отрезала я, забирая список вместе со своим отчетом, чем окончательно испортила Лерочке настроение на остаток дня.

Новый директор появился в нашей компании ровно неделю назад, и за эти семь дней успел заслужить репутацию человека, рядом с которым лучше не дышать слишком громко. Максим Орлов, тридцать восемь лет, пришел из конкурирующей корпорации с четким мандатом от совета директоров: сократить расходы и навести порядок там, где, по его выражению, царил «управляемый хаос».

Пятничные посиделки в честь дня рождения кого-нибудь из сотрудников он отменил в первый же день, сославшись на нерациональное использование рабочего времени. Отдел логистики сократил на второй. А на третий, во время моей единственной презентации перед советом директоров, вошел без стука прямо в переговорную и сел в последнем ряду, ничего не сказав, просто наблюдая за мной так, будто оценивал не проект, а лично меня как единицу штатного расписания.

Я держалась. Презентация прошла отлично, совет одобрил бюджет на новую рекламную кампанию, а Орлов после встречи молча кивнул и вышел, не сказав ни слова похвалы или критики, чем разозлил меня едва ли не сильнее, чем открытая критика.

Сегодняшнее утро началось с того, что я опоздала на четыре минуты. Не потому что проспала или застряла в пробке, а потому что, проходя мимо переговорной на третьем этаже, увидела дым, идущий из розетки за проектором, и полторы минуты потратила на то, чтобы обесточить щиток и не дать зданию сгореть.

Естественно, именно в этот момент в коридоре появился Максим Орлов, посмотрел на часы, потом на меня, стоящую с закопченными пальцами у распределительного щитка, и коротко произнес:

— Вы опоздали на планерку.

— Я тушила пожар, — сказала я, показывая ему испачканные пальцы как единственное доступное доказательство. — В вашей же переговорной, между прочим. Проводка за проектором.

— Об этом сообщите в хозяйственный отдел. А на планерку в следующий раз приходите вовремя, независимо от обстоятельств.

Я смотрела на него несколько секунд, пытаясь понять, действительно ли человек может быть настолько лишен благодарности, или это какая-то специальная управленческая тактика, о которой я просто не знаю.

— Знаете что, — сказала я, и слова вырвались быстрее, чем успел вмешаться здравый смысл, — весь отдел уже сделал ставки, сколько я продержусь на этой работе при вас. Хотите узнать текущий счет?

Он приподнял бровь, впервые за неделю продемонстрировав хоть какую-то живую реакцию помимо ледяного равнодушия.

— Ставки?

— Тотализатор. Большинство ставит на две недели. Кто-то особо оптимистичный поставил на три дня.

— А вы сами на что ставите?

— Я не участвую в ставках на собственное увольнение, это дурной тон.

— Разумно, — он посмотрел на меня внимательнее, чем за всю предыдущую неделю вместе взятую. — Но раз уж вопрос поднят, у меня встречное предложение. Если вы продержитесь на этой должности три месяца без единого нарушения дисциплины и с выполнением всех показателей, весь отдел организует вам ужин в ресторане за счет компании. Если нет, вы сами покидаете компанию без выходного пособия, добровольно, без разбирательств.

— Вы серьезно предлагаете мне пари на увольнение? В первую неделю знакомства?

— Я предлагаю четкие условия вместо кухонных сплетен у принтера. Мне казалось, вам это должно понравиться больше, чем анонимные ставки за спиной.

Я стояла, разрываясь между желанием развернуться и уйти, хлопнув дверью, и азартом, который вдруг проснулся во мне с силой, какой я в себе не подозревала.

— Три месяца, — сказала я. — Без единого нарушения. Договорились. Но если я выигрываю, ужин выбираю я, и это будет самый дорогой ресторан города.

— Договорились, — он протянул руку, и я пожала ее, чувствуя, как ладонь у него сухая и твердая, а рукопожатие уверенное, без единой попытки продемонстрировать превосходство через силу, что почему-то удивило меня больше самого пари.

К обеду весь офис уже знал о нашем разговоре в мельчайших подробностях, хотя свидетелей, кроме нас двоих, не было, и я подозревала, что кто-то просто слышал обрывок фразы через приоткрытую дверь и достроил остальное с фантазией, достойной сценариста мыльной оперы.

— Ты заключила пари с самим Орловым? — Лерочка нашла меня в кухне, где я варила себе третий за день кофе, пытаясь успокоить нервы. — Настя, это безумие. Он же тебя теперь со свету сживет, чтобы доказать свою правоту.

— Или наоборот, будет справедлив до зубовного скрежета, чтобы никто не сказал, что он подстроил мое увольнение из личной неприязни, — сказала я, хотя сама не была уверена в этой версии больше, чем на пятьдесят процентов.

— А если он просто хочет тебя проверить? Знаешь, как в тех историях, где строгий начальник специально придирается к сотруднице, чтобы она либо сломалась, либо показала характер?

— Лера, это офис, а не сериал.

— Ну да, конечно, — она хитро прищурилась. — Просто скажи, у него правда такие холодные глаза, как все говорят, или это только слухи?

Я не ответила, сосредоточенно размешивая сахар в чашке, хотя прекрасно помнила, какими именно были эти глаза, когда Орлов посмотрел на меня внимательнее обычного всего пять минут назад, и это воспоминание почему-то грело сильнее, чем горячий кофе в руках.

После обеда меня вызвали к нему в кабинет по срочному вопросу, связанному с новой рекламной кампанией. Я вошла с папкой документов, готовая защищать каждую цифру бюджета, но Орлов, вместо того чтобы сразу перейти к делу, отложил ручку и посмотрел на меня долгим, изучающим взглядом.

— Кстати, насчет пари, — сказал он. — Я навел справки. Вы уже дважды за последний год спасали компанию от серьезных проблем: пожар сегодня, а полгода назад, если верить документам, вы в одиночку вытащили провальный тендер, который до вас вели три менеджера подряд.

— Информация есть в моем личном деле, — сказала я осторожно, не понимая, к чему он клонит.

— Есть. Но никто из отдела кадров не упомянул это, когда я спрашивал про сокращения. Странно, не находите? Как будто кто-то очень старался, чтобы я вас не заметил раньше срока.

Эта фраза упала между нами тяжело, как камень в воду, и я почувствовала, как по спине пробежал холодок, совсем не от кондиционера.

— Что вы имеете в виду?

— Пока ничего конкретного, — Орлов снова взял ручку, давая понять, что разговор на эту тему окончен, хотя я видела, что он не забудет ее так просто. — Просто имейте в виду: наше пари, возможно, не единственная игра, которая сейчас идет в этом здании. И я бы на вашем месте начал внимательнее смотреть по сторонам.

Я вышла из его кабинета с ощущением, что выиграть три месяца без единого нарушения будет куда сложнее, чем я думала полчаса назад, и вовсе не из-за требовательности нового директора.

Домой я собиралась уйти пораньше, чтобы обдумать разговор в тишине, но задержалась в архиве, разбирая документы по старому тендеру, о котором Орлов упомянул так многозначительно. Когда я наконец спустилась к лифтам, здание уже почти опустело, и в холле горела только дежурная лампа у поста охраны.

Двери лифта разъехались, и внутри, как назло, оказался именно Орлов, с портфелем в руке и расстегнутым воротником рубашки, будто он тоже засиделся допоздна.

— Тоже задержались, — сказал он, посторонившись, чтобы я могла войти.

— Изучала архив по тендеру, который вы упомянули, — призналась я, не видя смысла скрывать очевидное.

— И как, нашли что-нибудь любопытное?

— Нашла, что документы по итоговому решению почему-то подписаны не тем менеджером, который вел проект первые два месяца. Подпись стоит человека, который присоединился только под конец.

Он посмотрел на меня с интересом, который, кажется, был уже не связан с проверкой моей исполнительности.

— Быстро соображаете.

Лифт вздрогнул между третьим и вторым этажом, свет мигнул, и кабина замерла с легким скрежетом, от которого у меня внутри все сжалось.

— Только не это, — простонала я, тыкая в кнопку вызова диспетчера, которая отзывалась лишь долгими гудками. — Серьезно?

— Старое здание, старые лифты, — Орлов, в отличие от меня, отреагировал с раздражающим спокойствием человека, для которого застрять в лифте было не более драматично, чем застрять в пробке. — Обычно чинят за десять минут.

Мы стояли друг напротив друга в тесной кабине, слишком близко для служебных отношений, и я старалась смотреть куда угодно, только не на него, когда его телефон вдруг завибрировал у него в кармане.

Он машинально вытащил телефон, и экран блокировки на секунду высветился прямо передо мной, слишком ярко в полутьме застрявшего лифта, чтобы я могла не увидеть текст уведомления.

«Совет директоров. Напоминаем об условии по кандидатуре А.Соколовой: решение по тендеру должно оставаться закрытым до завершения испытательного срока».

Орлов быстро убрал телефон, но было поздно: я уже прочитала свою собственную фамилию рядом со словом «условие», написанным людьми, которые, судя по всему, решали мою судьбу в этой компании задолго до того, как я вообще узнала об их существовании.

— Что это значит? — спросила я тихо, чувствуя, как в груди поднимается что-то среднее между страхом и злостью. — Какое условие по мне обсуждает совет директоров?

Лифт дернулся и наконец пополз вниз, к первому этажу, и Орлов, глядя на загорающиеся цифры табло, ответил не сразу, а когда ответил, голос его звучал куда серьезнее, чем во время всего нашего разговора о пари.

— Не здесь, — сказал он. — Это не тот разговор, который стоит вести в сломанном лифте.