Ересь механика
Тварь проломила частокол в третий раз за неделю, и на этот раз растяжка не сработала.
Денис Воронов лежал в грязи за поленницей и считал секунды. Веревка от спускового крючка порвалась о щепку, самодельная мина из гвоздей и селитры так и осталась лежать в яме нетронутой, а выползень уже перебирался через обломки кольев, царапая землю тремя парами костяных лап. От твари воняло тухлой рыбой и почему то медью.
— Гриша, второй шнур, живо! — крикнул он в темноту.
— Не достаю! — отозвался кузнец откуда то слева. — Крюк погнулся, зараза!
Денис выругался так, что деревенский поп на исповеди упал бы в обморок, и пополз к яме сам. Тварь была уже в десяти шагах. За два месяца в этом мире он привык, что все идет не по плану, но привыкнуть к тому, что план рушится именно в тот момент, когда от него зависит, останется ли деревня без сторожевой башни, не получалось.
Он дотянулся до второго шнура, дернул. Ничего.
Тварь остановилась в пяти шагах, повела мордой без глаз, будто принюхиваясь, и Денис понял, что у него осталось одно решение, и оно ему не нравилось.
Он встал в полный рост.
— Эй, рыбина! Сюда!
Тварь развернулась к нему всем туловищем. Денис попятился к яме, отсчитывая шаги, которые сам же вымерял позавчера. Три, два, один. Он прыгнул в сторону в последний момент, тварь по инерции влетела точно в яму с гвоздями и селитряной смесью, и Денис швырнул на дно горящую щепку из кармана.
Взрыв был не богатырский, куда там динамиту, но для местной фауны хватило с избытком. Тварь взвыла так, что заложило уши, дернулась и осела, разваливаясь на куски прямо на глазах, будто ее держала вместе не плоть, а какая то склейка, а склейка кончилась.
Тишина после взрыва звенела в ушах громче самого взрыва.
По деревне разлился лай собак, потом заскрипели ставни, кто то закричал спросонок, что опять началось. Денис слышал, как в темноте плачет ребенок, и как чей то отец шепчет ему, что все хорошо, механик прогнал чудовище. Механик, так его называли здесь с первой недели, потому что настоящее имя выговаривать было неудобно, а слово мастер уже занял старый плотник Кузьма.
— Живой? — Гриша вылез из за угла кузницы, зажимая рукой окровавленный лоб, но улыбался так, будто выиграл в лотерею.
— Относительно, — Денис отряхнул грязь с колен и подошел к яме. От твари осталась дымящаяся каша из костей и слизи, но именно этот запах горелой серы и означал, что деревня доживет до утра.
— Второй раз за месяц спасаешь Ольховку своим колдовством, — Гриша присвистнул, разглядывая воронку. — Хоть бы объяснил толком, что это за штука такая.
— Не колдовство. Химия.
— Химия, колдовство, — кузнец махнул рукой, — люди все равно скажут одно и то же слово, а слово это на языке Гильдии значит костер.
Гриша не шутил просто так. Два года назад такая же тварь, только покрупнее, забралась во двор кузницы прямо через изгородь, и с тех пор Гриша спал с топором под подушкой, а младшую дочь на ночь запирал в погребе от греха. Денис узнал об этом только на третью неделю, когда кузнец, напившись сидра у костра, признался, что для него любая штука, которая убивает выползней быстрее меча, дороже золота, даже если Гильдия зовет ее ересью.
Денис промолчал. Об этом он думал каждую ночь, с тех пор как научился делать первую взрывчатку из смеси селитры, угля и серы, добытых у местного травника под видом удобрения для огорода. В мире, куда его зашвырнуло неизвестно каким образом два месяца назад, машины были не просто редкостью. Машины были ересью. Гильдия магов называла это осквернением воздуха, а по деревням шептались, что последний раз, когда люди баловались железом без благословения, весь континент чуть не сгорел в Пожаре Древних, и с тех пор любое устройство сложнее водяной мельницы полагалось сжигать вместе с изобретателем.
Что именно случилось во время того пожара, никто толком не помнил, легенды расходились: одни говорили, что механизмы призвали демонов, другие, что они выжгли небо и с тех пор ни одна пшеница не родит без магической подпитки. Денис подозревал, что правда куда прозаичнее и куда неприятнее любой легенды, но спросить было не у кого, а те немногие книги, которые ему удалось выменять у бродячего торговца, обрывались ровно на самом интересном месте, будто кто то вырвал нужные страницы намеренно.
Денису было все равно, что говорит Гильдия. У него на заводе в Челябинске это называлось производственной необходимостью. Здесь это называлось спасением деревни, в которой не было ни одного боевого мага, зато были дети, куры и одна корова по имени Марфа.
Пока Гриша возился с лопатой, к яме приковыляла сама Марфа, а следом за ней прибежал ее хозяин, деревенский староста Осип, размахивая руками так, будто разгонял пчелиный рой.
— Опять взрывал! — заорал Осип еще издалека. — Весь скот от твоего грохота молоко теряет, а у меня Марфа третий день не доится!
— Марфа третий день не доится, потому что ты ее слепнем не обмахивал, — не глядя ответил Денис, сматывая обгоревший шнур.
— Ты мне зубы не заговаривай, механик! Если Гильдия дознается про твои игрушки, спалят не только тебя, спалят всю деревню за пособничество! Мне детей растить, а не на костре стоять!
— Твоих внуков эта тварь чуть не сожрала на прошлой неделе, — напомнил Денис. — Забыл уже?
Осип открыл рот, снова закрыл его, махнул рукой и побрел прочь, бормоча, что старые боги такого позора не видали. Денис знал, что старик прав, когда боится, и знал, что старик прав, когда молчит и не гонит его из деревни, и понимал, что оба чувства уживаются в одном человеке ничуть не хуже, чем в нем самом каждую ночь уживались сомнение и упрямство.
— Убери, пока не рассвело, — сказал он Грише, кивая на останки твари. — И яму эту закопай заново, я новую мину поставлю к вечеру.
— Опять? Ты хоть меры знай, механик. Три взрыва за неделю, кто нибудь заметит.
— Заметят, если выползни доедят деревню раньше.
Гриша не нашел, что возразить, и поплелся за лопатой, ворча себе под нос что то про упрямых пришлых, которые не боятся ни тварей, ни костра.
Денис вернулся в свою хижину на краю деревни, где на верстаке лежали инструменты, которые он выторговал, выклянчил и частично своровал за два месяца скитаний. Из угла на него смотрела жестяная банка с остатками пороховой смеси, а рядом лежала последняя вещь, оставшаяся у него от прежней жизни, старая бензиновая зажигалка с гравировкой инициалов на боку, ДВ, подарок отца на двадцатипятилетие.
Он щелкнул зажигалкой просто по привычке, посмотрел на маленький огонек и в который раз попытался вспомнить тот момент, когда стоял у станка, услышал странный гул, а очнулся уже здесь, в лесу, среди незнакомых деревьев, без объяснений и без билета назад.
Врачи бы сказали, кома. Священники бы сказали, чудо. Денис сказал себе, что разбираться будет потом, а сейчас нужно выжить до утра, и выживание давалось ему лучше, чем философия.
В дверь постучали, но не по деревенски, кулаком, а тростью, три раза, четко и требовательно.
Денис открыл. На пороге стояла женщина в темно синей мантии Гильдии, с гербом в виде разомкнутого круга на плече, и лицо у нее было такое, будто она унюхала не сгоревшую тварь, а что то похуже.
— Верлана, инспектор седьмого округа, — представилась она, хотя Денис уже знал, кто она такая, деревня две недели гудела слухами о приезжей чиновнице. — Мне доложили о взрывах возле Ольховки.
— Крысы в амбаре, — сказал Денис. — Много крыс. Злые.
— Крысы не оставляют воронку в три шага диаметром и запаха горелой серы.
Она вошла без приглашения, окинула взглядом верстак, банки, обрезки труб, и Денис понял, что прятать уже поздно.
Ее взгляд зацепился за зажигалку на краю верстака, и на мгновение лицо инспектора изменилось, будто она узнала вещь, которой здесь быть не должно.
— Откуда у вас это? — спросила она, не притрагиваясь, только указывая подбородком.
— Из дома. А что не так?
— Ничего, — она отвела взгляд слишком быстро для человека, которому и правда ничего не показалось. — Продолжим.
— Вы знаете, что такое механизм пятой категории? — спросила она, не глядя на него, разглядывая его инструменты, как патологоанатом разглядывает вскрытие.
— Понятия не имею.
— Это любое устройство, использующее сгорание или давление вместо благословленной магии, для причинения вреда либо для труда сверх ручного. За хранение полагается штраф. За изготовление полагается костер. Вы изготовили минимум три штуки за неделю.
Денис почувствовал, как у него холодеют пальцы, но голос у него не дрогнул.
— Тогда за что вешать будете, за то, что деревня еще жива, или за то, что я не спросил у Гильдии разрешения ее спасти?
Верлана наконец повернулась к нему, и в ее взгляде Денис с удивлением не увидел ни злости, ни страха, а что то похожее на усталое любопытство.
— Вы иномирец, — сказал она не вопросом, а фактом. — Второй за десять лет в моем округе. Первый сжег себя вместе с домом, пытаясь построить, как он говорил, паровую машину. Я не хочу, чтобы вы повторили его судьбу, механик, но вы ставите меня в положение, где мне придется составить донесение.
— И что будет после донесения?
— Приедет комиссия. Возможно, старший инквизитор. Возможно, он решит, что вас стоит изучить, а не сжечь, если вы окажетесь полезны для войны на северной границе. А возможно, не станет разбираться.
— Полезен для войны, — повторил Денис с горечью. — То есть жить мне позволят, только пока я делаю бомбы для чужой армии.
— Жить вам позволят, только если найдется причина не убивать сразу, — поправила Верлана без тени сочувствия. — Это разные вещи, механик. Цените разницу.
— А если я просто уйду? Соберу вещи и пойду куда глаза глядят?
— Тогда рой доберется до Ольховки без вас, а комиссия все равно найдет ваш верстак и ваши записи. Бежать поздно с той минуты, как вы выковали первый гвоздь для мины.
За окном донесся крик Гриши, зовущего кого то на помощь с закапыванием ямы, и Верлана поморщилась.
— У вас есть три дня, — сказала она тише. — Я задержу донесение на три дня, потому что тварь, которую вы убили сегодня, судя по описанию раны, была не рядовым выползнем, а разведчиком роя. Роя, который обычно идет следом за разведчиком через несколько недель. Если рой дойдет до Ольховки, ваши мины будут единственным, что стоит между этой деревней и могилой, и мне придется решать, что важнее, закон Гильдии или триста живых человек.
Денис молчал, пытаясь понять, издевается она или предупреждает всерьез.
— Почему вы мне это говорите? — спросил он наконец.
— Потому что первый иномирец, которого я знала, погиб зря, а я не люблю, когда гибнут зря, — она развернулась к двери, но на пороге остановилась и добавила, не оборачиваясь: — И еще потому, что вчера в округе видели человека в черном плаще, который спрашивал у торговцев дорогу к Ольховке и назвал ваше полное имя. Не деревенское прозвище механик. Настоящее. Денис Воронов. С отчеством.
Денис почувствовал, как по спине пробежал холодок, куда более неприятный, чем от близости твари.
— Этого не может быть, — сказал он тихо. — Я никому здесь не называл отчество. Оно даже по русски звучит странно.
— Значит, вам стоит подумать, — Верлана толкнула дверь, — кто в этом мире знает о вас больше, чем вы сами.
Она вышла в темноту, а Денис остался стоять посреди хижины, сжимая в руке зажигалку с инициалами отца, и впервые за два месяца ему стало по настоящему страшно, потому что до этой минуты он был уверен, что оказался здесь случайно.
За окном заскрипела калитка, и в проеме двери, там, где секунду назад стояла инспектор, теперь маячила чужая тень, высокая, в плаще с капюшоном, неподвижная, как будто ждала, пока Верлана отойдет достаточно далеко.
— Наконец то, — произнес незнакомый голос, низкий и спокойный, будто хозяин ждал этой встречи не два месяца, а всю жизнь. — Здравствуй, Денис Игоревич. Долго же тебя пришлось искать.
И тень шагнула через порог.