Шесть часов до рассвета

За окном темницы точили топор, и звук был такой ровный, размеренный, будто палач делал это уже не первый вечер подряд.

Я сидела на каменном полу, скованная по рукам ржавыми кандалами, и первая мысль, которая пробилась сквозь панику, была совершенно не героической: я узнаю этот скрежет точильного камня. Я читала о нем полгода назад, зимними вечерами, с телефоном под одеялом, когда весь мир спал, а я не могла оторваться от истории про злодейку Ксению Морвейн, которую казнят на рассвете за убийство, которого она не совершала.

Беда была в том, что теперь я и есть эта злодейка. Собственными глазами, вернее, чужими, но теперь моими собственными, я видела черные волосы, упавшие на разорванный подол некогда роскошного платья, и запястья, стертые кандалами до крови.

— Шесть часов, — прохрипел голос за решеткой, и в узкое окошко заглянул стражник с факелом, тот самый, третьестепенный персонаж, которого автор упомянул один раз на весь роман. — На рассвете тебя выведут во двор, ведьма. Радуйся, что до тех пор кормить не будут, меньше мучиться на плахе с полным брюхом.

Он заржал собственной шутке и ушел, а я осталась одна в темноте, лихорадочно перебирая в памяти главы, которые читала взахлеб, ругая автора за то, что тот сделал злодейку слишком плоской. Теперь плоская злодейка была мной, и у меня внезапно появилась информация, которой не было ни у кого в этом замке: я знала, чем закончится история, если ничего не менять.

Ксению Морвейн казнят на рассвете. Главный герой, лорд Дориан Аштен, узнает правду только через три главы после ее смерти, когда будет уже поздно, и будет мучиться этим до конца книги в качестве трагического фона для романа настоящей героини. Настоящего убийцу, фрейлину Веронику Дель Кар, читатель узнает только в середине второго тома, и до тех пор она успеет отравить еще двоих.

Я знала имя убийцы. У меня было шесть часов. И ни единого свидетеля, который поверил бы слову приговоренной злодейки.

Я поднялась, насколько позволяли кандалы, и подошла к решетчатому окну, за которым во дворе уже собирали помост. Свежие доски, новая веревка, несколько факелов по углам, и человек в темном плаще, деловито проверяющий острие топора большим пальцем. От этого зрелища должно было стать плохо, и часть меня, та, что все еще была обычной студенткой из другого мира, действительно похолодела от ужаса. Но другая часть, та, что впитала в себя память настоящей Ксении, вдруг зашевелилась расчетливо и зло.

Ксения Морвейн была не плоской злодейкой, она была третьей дочерью обедневшего рода, которую отдали ко двору без единого шанса и единственное, что она умела делать хорошо, это разбираться в ядах, потому что мать учила ее не отравлять, а распознавать отраву в собственной еде. Автор об этом упомянул один раз, мельком, а потом забыл, потому что злодейке не полагалось предыстории. Мне же эта деталь сейчас казалась спасательным кругом.

Память Ксении подсказала мне кое что еще, помимо ядов: детство в захолустном поместье, где мать, бледная и вечно встревоженная женщина, заставляла ее нюхать сушеные травы с закрытыми глазами и на слух определять яд по звуку, с которым капля падала в воду. "Тебя никто не защитит при дворе, кроме тебя самой", говорила мать, и Ксения выучила этот урок так крепко, что даже сейчас, скованная кандалами, машинально принюхивалась к сырому воздуху камеры, отмечая плесень, ржавчину цепей и слабый, почти неуловимый след чего то сладковатого, что не должно было здесь пахнуть вовсе.

Именно этот запах, а не логика и не отчаяние, подсказал мне через минуту, что кто то приходил в эту камеру совсем недавно, и приходил не с пустыми руками.

Дверь темницы снова заскрипела, и на этот раз в проеме возник не стражник, а человек, которого я меньше всего ожидала увидеть здесь до рассвета.

— Лорд Аштен, — вырвалось у меня прежде, чем я успела сообразить, что злодейка не должна узнавать его по имени с такой уверенностью в голосе.

Он замер на пороге, высокий, в темном дорожном плаще, с тем самым лицом, которое я представляла себе полгода назад, читая описания в романе, только куда более живым и настороженным, чем на бумаге.

— Ты знаешь мое имя, — сказал он медленно. — Хотя мы не были представлены за все время, что ты провела при дворе.

— Весь двор знает ваше имя, лорд Аштен, — вывернулась я, хотя внутри лихорадочно соображала, зачем главный герой вообще пришел в камеру к приговоренной злодейке за шесть часов до казни, если в книге он появился здесь только после ее смерти, в качестве угрызения совести.

— Я пришел не за разговором о моем имени, — сказал он, и в голосе прозвучало что то похожее на подозрение. — Час назад пропала фрейлина Вероника Дель Кар. Ее камеристка утверждает, что перед этим Вероника разговаривала с тобой через окно темницы. О чем вы говорили?

Сердце застучало так, что я испугалась, не услышит ли он этот стук через решетку. Вероника исчезла. Это не было в книге. Это меняло абсолютно все, потому что если настоящая убийца испугалась и сбежала раньше срока, значит, кто то в этом замке уже знает больше, чем должен, и это не я.

— Мы не разговаривали, — солгала я, потому что говорить правду о содержании романа было равносильно признанию в безумии. — Вероника приходила позлорадствовать, как и остальные придворные дамы. Ей нравится смотреть на тех, кому хуже, чем ей.

Лорд Аштен прищурился, вглядываясь в мое лицо так внимательно, что мне стало не по себе.

— Странно. Ты говоришь о ней так, будто знаешь ее куда лучше, чем положено фрейлине, обвиненной в убийстве ее подруги.

— Возможно, потому что отравительница здесь не я, — сказала я тише, решившись впервые произнести это вслух не самой себе, а кому то, кто мог хоть теоретически повлиять на исход этой ночи. — Возможно, потому что я слишком хорошо изучала яды, чтобы использовать тот, за который меня осудили. Аконит действует за минуты, а леди Ирвина умирала три часа. Это не аконит, лорд Аштен. Это что то, что достать может только тот, кто вхож в королевские теплицы.

Он замолчал, и в этом молчании я впервые за весь вечер почувствовала, что зацепила хоть что то, кроме собственного отчаяния.

— Откуда тебе известно, сколько умирала леди Ирвина? Это не оглашали на суде.

Вот тут я допустила первую настоящую ошибку с начала разговора, и поняла это сразу же, по тому, как изменилось его лицо.

— Я слышала от стражников, — попыталась выкрутиться я, но получилось неубедительно даже для собственных ушей.

— Стражники не знают деталей суда, они охраняют темницу, а не присутствуют на заседаниях, — сказал лорд Аштен медленно, и в его взгляде мелькнуло что то новое, не подозрение уже, а что то более острое, похожее на азарт охотника, почуявшего след. — Кто ты такая на самом деле?

За окном скрежет точильного камня наконец стих, и в наступившей тишине было слышно, как во дворе кто то деловито считает доски помоста вслух, проверяя, хватит ли материала. Шесть часов превратились в пять с чем то, и я поняла, что стою на грани решения, от которого будет зависеть не только моя жизнь, но и то, поверит ли мне единственный человек в этом замке, способный остановить казнь.

— Я знаю то, чего не должна знать, — сказала я наконец, глядя ему прямо в глаза, потому что притворяться дальше не было ни времени, ни смысла. — Я знаю, что настоящую убийцу зовут Вероника Дель Кар, и что яд она достала через садовника королевских теплиц по имени Феликс, потому что он влюблен в нее и сделает что угодно за один ее взгляд. Я знаю, что она сбежала сегодня, потому что почувствовала: кто то начал задавать правильные вопросы. И я знаю, что если вы не остановите ее до рассвета, она успеет замести следы так, что улики против меня останутся единственными в этом деле.

Лорд Аштен долго молчал, разглядывая меня так, будто видел впервые за все то время, что я провела в этом теле.

— Откуда ты можешь знать имя садовника, если ни разу не бывала в королевских теплицах, а из этой камеры не выходила три недели?

Я открыла рот, чтобы солгать снова, и вдруг поняла, что больше не хочу. Шесть часов до рассвета это слишком мало времени, чтобы тратить его на удобную ложь, которая все равно рано или поздно рассыплется.

— Вы не поверите, если я скажу правду.

— Проверь, — сказал он коротко, и в этом единственном слове было больше настоящего интереса, чем во всем романе, который я читала когда то под одеялом.

И в этот момент за дверью темницы раздались торопливые шаги, а следом ворвался стражник, бледный и растрепанный, с новостью, от которой у меня похолодело внутри быстрее, чем от вида точильного камня.

— Лорд Аштен, беда. Садовник Феликс найден мертвым в теплицах, а фрейлина Дель Кар пропала бесследно. И у восточных ворот кто то видел человека в плаще, очень похожего на ваш.

Лицо лорда Аштена окаменело, и на мгновение мне показалось, что весь мой план, весь этот хрупкий, только что зародившийся союз, рассыплется прямо сейчас, потому что стражник смотрел на своего лорда с таким подозрением, будто уже примерял на него кандалы взамен моих.

— Я весь вечер провел у судьи, обсуждая пересмотр дела, — сказал лорд Аштен ровно, хотя рука его непроизвольно сжалась на рукояти меча. — Найдите судью, пусть подтвердит. А плащ моего цвета носит половина стражи северного крыла, это ничего не доказывает.

— Кто то очень хочет, чтобы подозрение пало на вас, — вырвалось у меня, и оба, и лорд, и стражник, обернулись ко мне так резко, будто забыли, что в камере вообще есть третий собеседник. — Подумайте сами. Настоящая убийца сбегает, садовника, который мог бы ее выдать, убирают, а свидетеля у восточных ворот подсовывают так вовремя, что успевают доложить вам же в лицо, пока вы стоите передо мной. Это не совпадение, это спектакль, поставленный человеком, который знает, что вы придете сюда именно сегодня ночью.

Стражник открыл рот, чтобы возразить, но лорд Аштен поднял руку, останавливая его, и посмотрел на меня новым взглядом, в котором подозрение наконец начало уступать место чему то похожему на настоящий расчет.

— Если ты права, у нас остается не шесть часов, а куда меньше, — сказал он тихо. — Потому что если убийца готова подставить меня, значит, она не собирается останавливаться на одной жертве до рассвета.