Фамильяр без инструкции
Котел взорвался за полторы секунды до того, как декан объявил, что это моя последняя попытка сдать ритуал призыва.
Взрыва как такового не случилось, если совсем точно, скорее короткий хлопок и облако сизого дыма, но с моей репутацией и этого хватило, чтобы вся аудитория дружно ахнула, а декан Северцев прикрыл лицо ладонью тем жестом, каким обычно закрывают лицо люди, для которых сюрпризов в жизни было уже слишком много.
"Полынова," произнес он голосом человека, досчитавшего до десяти и не почувствовавшего облегчения, "будьте так добры, объясните мне, что вы сделали с формулой призыва в третий раз за неделю."
"Технически это второй раз," сказала я, стараясь звучать так, будто разница между вторым и третьим разом была принципиальной. "В первый раз я просто пролила ингредиенты."
За моей спиной кто то фыркнул, и я даже не оборачиваясь знала, что это Верника Светлова, первая красавица потока и обладательница безупречного, ручного, идеально воспитанного феникса размером с чайную чашку, который сидел у нее на плече с выражением снисходительной вежливости.
Три года академии магии превратили меня из провинциальной девчонки с амбициями во всеобщий пример того, как не надо колдовать. Я не была бездарной, преподаватели повторяли это на каждом собрании с родителями с интонацией врачей, объясняющих, что диагноз не смертельный, просто неудобный. Проблема была в другом: моя магия работала, но никогда так, как ожидалось. Простейшие заклинания взрывались, безопасные зелья кипели алым вместо синего, а призыв фамильяра, последний обязательный экзамен третьего курса, я успела провалить уже дважды, оба раза с разным, но одинаково зрелищным результатом.
"У вас осталась одна попытка до конца семестра," сказал декан, придвигая ко мне свежий котел с той осторожностью, с какой сапер придвигает подозрительный сверток. "Если не получится, будем обсуждать перевод на факультет практической алхимии для не одаренных."
Факультет для не одаренных существовал официально как гуманное решение для тех, кому магия не давалась совсем, и неофициально как кладбище для тех, кто когда то хотел стать чем то большим. Я стиснула зубы, взяла мел и начала чертить круг призыва заново, стараясь не думать о том, что произойдет, если формула снова выкинет фокус.
Формула, к слову, была самой обычной, той же самой, что чертили все остальные студенты нашего потока, начиная с первого дня семестра: простой контур, три руны на равном расстоянии, капля собственной крови в центре как ключ, отпирающий связь между призывающим и существом, готовым стать его фамильяром. У Верники этот контур призвал феникса. У соседа справа, флегматичного здоровяка Гордея, контур призвал ленивого, но полезного земляного барсука. Мой контур предыдущие два раза не призывал ничего, только с грохотом разряжался, будто ему было противно то, что я предлагала.
Я уколола палец, стряхнула каплю крови в центр круга и произнесла слова заклинания медленно, отчетливо, стараясь вложить в них всю концентрацию, какая у меня вообще была.
Круг вспыхнул синим, потом бордовым, потом внезапно темно фиолетовым, цветом, которого не было ни в одном учебнике, и аудитория дружно ахнула во второй раз за пять минут, теперь уже не от насмешки, а от настоящей тревоги.
"Полынова, отойдите от круга," крикнул декан, но было поздно: свет схлопнулся внутрь себя с почти беззвучным хлопком, и на месте пустого контура возникло существо размером с крупную кошку, но точно не кошка: гладкая темная чешуя вместо шерсти, два ряда острых зубов, крылья, сложенные вдоль тела, и глаза, узкие, желтые, смотревшие на меня с выражением крайнего разочарования.
"Ну и," произнесло существо человеческим, слегка скрипучим голосом, от которого половина аудитории подпрыгнула на месте, "тридцать лет ждать, чтобы меня вытащили руками девчонки, которая даже элементарный круг начертить нормально не может."
Тишина в аудитории стала абсолютной, той тишиной, которая наступает, когда все одновременно понимают, что происходит что то, чего не было в учебной программе.
"Оно... говорит," выдавила я, глядя на существо примерно с той же смесью ужаса и любопытства, с какой обычно смотрят на говорящую сковородку.
"Оно," передразнило существо, приподнимая одну бровь, которой у него, строго говоря, не должно было быть. "Меня зовут Кром, я дракон, а не садовый гном, и вообще то мог бы рассчитывать на чуть более уважительное знакомство после трех десятков лет заточения в этом вашем круге вызова."
"В каком круге заточения," переспросила я, окончательно теряя нить происходящего. "Это стандартный ритуал призыва фамильяров, ему меня учили с первого курса."
"Стандартный ритуал призыва обычно призывает то, что откликается на первый зов," произнес Кром с интонацией, с какой уставший учитель объясняет непонятливому ученику очевидные вещи. "А я не откликался тридцать лет ни на кого, потому что ждал того, у кого кровь достаточно странная, чтобы моя печать наконец треснула. Поздравляю, у тебя она есть."
Декан Северцев, до этого молча наблюдавший за происходящим с лицом человека, который лихорадочно пересчитывает варианты того, как объяснить эту ситуацию попечительскому совету, наконец шагнул вперед.
"Молодой человек," обратился он к существу, явно не зная, как еще к нему обращаться, "потрудитесь объяснить, что вы имеете в виду под печатью и заточением. Драконы фамильярами не становятся, это противоречит самой природе договора призыва."
"Обычные драконы не становятся," легко согласился Кром, устраиваясь поудобнее на моем плече, куда он перебрался с ловкостью, не оставлявшей мне никакого выбора. "А я не обычный, я был запечатан в этом круге тридцать лет назад лично ректором вашей академии, потому что мой прежний хозяин слишком много знал о вещах, о которых знать было не положено, и умер при обстоятельствах, которые ваша академия предпочла не расследовать."
По аудитории прокатился шепот, и я почувствовала на себе десятки взглядов, из которых самым тяжелым был взгляд Верники Светловой, чей идеальный феникс демонстративно отвернулся от моего плеча, будто оскорбленный самим фактом соседства.
"Это невозможно проверить," сказал декан, но голос его дрогнул, и я, три года наблюдавшая за этим человеком на лекциях, впервые услышала в этом голосе что то похожее на неуверенность.
"Проверить легко," сказал Кром, и на моем плече вдруг стало ощутимо теплее, будто он в буквальном смысле начал светиться изнутри. "Спросите вашу студентку, откуда у нее шрам на левом запястье в форме полумесяца. Спросите, знает ли она, что этот шрам появился в ночь, когда ей исполнилось семь лет, без единой видимой причины."
Я машинально сжала левое запястье правой рукой, туда, где действительно тонкой белой линией шел старый шрам, о котором я никогда никому не рассказывала, потому что сама не помнила, откуда он взялся: мать говорила, что я упала с качелей, отец в тот вечер вообще не появился дома, а я просто перестала спрашивать где то к десяти годам, решив, что взрослые все равно не расскажут правду.
"Откуда ты это знаешь," спросила я, и голос у меня предательски дрогнул, потому что то ощущение, с которым я жила все эти годы, ощущение, что со мной что то не так, что то, что взрослые упорно не хотели объяснять, вдруг перестало быть просто ощущением.
"Потому что я был там в ту ночь," ответил Кром гораздо тише, без привычной насмешки в голосе. "Не как дракон, тогда я еще был свободен. Как свидетель того, как твою мать умоляли отдать тебя людям, которые обещали защиту в обмен на то, чтобы ты никогда не узнала, кто твой настоящий отец."
Декан Северцев побледнел так резко, что я на секунду испугалась, не хватит ли его прямо здесь, в аудитории, на глазах у полусотни студентов третьего курса.
"Довольно," произнес он голосом, в котором прорезался металл, какого я никогда прежде у него не слышала. "Полынова, немедленно в мой кабинет. Существо остается при вас до выяснения обстоятельств, отделить фамильяра от призвавшего его без должной процедуры сейчас опаснее, чем оставить все как есть."
"Слышала, недоучка?" Кром снова перешел на прежний насмешливый тон, будто последние слова о моей матери и настоящем отце были просто случайным замечанием о погоде. "Ты теперь официально моя хозяйка, а я твой единственный шанс дожить до выпускного, не наделав еще больше катастроф. Постарайся не разочаровать меня сильнее, чем разочаровала за последние три года академию."
"Я тебя не звала," огрызнулась я, идя за деканом к выходу из аудитории и стараясь не обращать внимания на десятки взглядов, провожавших меня по пути. "Ты сам сказал, что ждал тридцать лет."
"Ждал не тебя конкретно," уточнил Кром с той же спокойной наглостью, с какой, видимо, разговаривал последние тридцать лет запечатанным сам с собой. "Ждал того, кто носит в крови нужную мне метку. Оказалось, что это ты, и, честно говоря, я расстроен не меньше твоего декана."
Мы вышли в коридор, и я успела заметить, как за приоткрытой дверью соседней аудитории мелькнуло лицо преподавательницы истории магии, слишком внимательное для случайного любопытства, слишком быстро спрятавшееся, когда я перевела взгляд в ее сторону. У дверей кабинета декана уже ждал незнакомый мне человек в форме академической стражи, и, когда он увидел меня с Кромом на плече, его лицо на долю секунды исказилось выражением, которое я про себя назвала бы страхом, прежде чем он взял себя в руки и вежливо поклонился.
"Госпожа Полынова," произнес он с той же старательной вежливостью, с какой обычно разговаривают с людьми, чья личность внезапно оказалась гораздо важнее, чем предполагалось час назад. "Ректор просит вас пройти прямо к нему. Немедленно и, если можно, без лишних свидетелей."
Кром на моем плече издал короткий смешок, больше похожий на шипение.
"Ну вот," сказал он мне на ухо тихо, так, чтобы услышала только я. "Похоже, твоя тихая жизнь провалившейся студентки закончилась ровно в тот момент, когда ты меня вытащила. Добро пожаловать в настоящую академию, недоучка. Здесь взрываются не только твои котлы."