Заложница
Стрела вышла из леса за миг до того, как я должна была ступить с моста на чужую землю, и вошла в горло человеку, который вел моего коня под уздцы.
Он умер молча, просто перестал держать поводья и сложился на досках моста, а конь шарахнулся так, что я едва не вылетела из седла. Крик поднялся сразу с обеих сторон, с моей и с чужой, и я успела подумать только одно: если меня убьют прямо сейчас, на нейтральной полосе между двумя тронами, войну между Северным домом и Ноктеррой уже никто не остановит.
"Вниз," рявкнул кто то по чужому берегу, и меня буквально сдернули с седла и швырнули на доски моста чужие руки, тяжелые, в перчатках с металлическими накладками. Сверху на меня легло что то большое и живое, закрывая от нового свиста стрел, и я задохнулась не столько от удара о доски, сколько от того, что этим большим и живым оказался человек, портрет которого я видела всего один раз, на пергаменте, который отец разложил передо мной три недели назад со словами "вот твой будущий муж, Мира, привыкай".
Принц Кассиан Ноктеррский. Тот, кого моя нянька называла Черным Принцем и крестилась, произнося это имя, хотя в Ноктерре давно не признавали никаких богов, кроме силы.
"Лежать," выдохнул он мне в самое ухо, и в его голосе было ровно столько же тепла, сколько в клинке, который он в этот момент прижимал плашмя вдоль моей спины, будто щит. "Пока не скажу."
Стрелы били в мост, в перила, одна воткнулась в доску в ладони от моего лица. Кто то из его свиты закричал по чужому наречию, кто то из моей стражи кричал в ответ, и весь этот шум сливался в одно долгое "нет", которое я почему то произносила вслух, хотя не помнила, что открывала рот.
"Кто стреляет," спросила я, когда обстрел ненадолго стих, и мой голос звучал куда спокойнее, чем я себя чувствовала.
"Хороший вопрос." Принц поднялся первым, рывком, без единого лишнего движения, и протянул мне руку, не глядя, просто потому что так было положено. "Со стороны твоего берега, леди Мира. Не с моего."
"Этого не может быть." Я оперлась на его ладонь, ледяную даже сквозь перчатку, и встала, хотя ноги подгибались. "Мой отец лично проверял каждого человека в свите. Он не мог позволить..."
"Не мог позволить сорвать мир, который сам же и подписал?" В голосе принца впервые прорезалось что то похожее на насмешку, хотя лицо оставалось таким же неподвижным, как у статуй в нашем фамильном склепе. "Леди Мира, я вырос при дворе, где отравленное вино за ужином считается обычным делом, а не поводом для скандала. Позвольте мне усомниться в том, что вашего отца это на самом деле волнует так сильно, как вам хотелось бы думать."
Мне хотелось ударить его за эти слова, и в то же время какая то мерзкая, трезвая часть меня уже понимала: он не сказал ничего, что противоречило бы тому, что я и сама подозревала последние три недели, с тех пор как отец слишком быстро согласился отправить меня в качестве заложницы мира, даже не попытавшись поторговаться за более мягкие условия.
Второй убитый обнаружился под мостом: лучник, судя по одежде, действительно из наших мест, с меткой цехового союза охотников на плече. Мертвый, с перерезанным горлом, аккуратно, одним движением, будто кто то не хотел, чтобы он успел заговорить, если бы его взяли живым.
"Профессионально," заметил один из людей принца, невысокий мужчина с изуродованным шрамом лицом, которого остальные называли просто Ворон. "Слишком профессионально для случайного мятежника с луком."
"Значит, кто то очень не хотел этой свадьбы," произнес принц, ни к кому конкретно не обращаясь, но его темные глаза при этом смотрели прямо на меня, будто вопрос был адресован именно мне.
"Уж точно не я," сказала я прежде, чем успела подумать, не слишком ли дерзко это прозвучит для заложницы, разговаривающей с человеком, чьей женой ей предстояло стать через две недели. "Мне и одного покушения на первом же мосту хватило, чтобы понять, что жизнь в вашем дворце будет насыщенной."
Кассиан посмотрел на меня чуть дольше, чем требовалось, и в этом взгляде впервые мелькнуло что то похожее на интерес, не мужской, не тот, каким мужчины смотрят на невест, а другой, более опасный: как смотрят на фигуру, которую только что переставили на доске и теперь пытаются понять, чью она сторону в итоге займет.
"Поднимайтесь в карету, леди Мира," сказал он наконец. "Пока кто то не решил, что вторая стрела будет точнее первой."
Карета оказалась черной снаружи и обитой темно алым бархатом изнутри, и я подумала, что даже в мелочах Ноктерра словно нарочно старалась выглядеть так, как ее описывали в наших страшных сказках для детей. Кассиан сел напротив, а не рядом, и всю дорогу до замка молчал, глядя в окно с таким видом, будто мысленно давно уже находился где то далеко от этой кареты, от этого моста и от меня.
"Вы всегда молчите так демонстративно," спросила я на середине пути, устав от тишины больше, чем от тряски.
"Обычно я молчу, потому что мне нечего сказать, что не было бы использовано против меня," ответил он, не отрывая взгляда от окна. "При моем дворе слова стоят дороже золота, леди Мира. Советую привыкать быстро."
"При моем дворе тоже умеют держать язык за зубами."
"Тогда странно, что кто то из вашей же свиты пронес лук через два оцепления и остался незамеченным до самого моста." Он наконец повернулся ко мне, и в полумраке кареты его глаза казались почти черными, без единого проблеска того карего тепла, которое я успела заметить на мосту при дневном свете. "Или у вас при дворе тоже не так все спокойно, как вам говорят."
Я промолчала, потому что ответить было нечем: за последний месяц отец действительно вел себя странно, слишком часто запирался с советниками, слишком резко обрывал разговоры при моем появлении. Списывать это на обычное волнение перед свадьбой единственной дочери я больше не могла себе позволить, не после сегодняшнего утра.
Замок Ноктерры вырос из тумана внезапно, будто вынырнул из под земли: черные башни, узкие окна, ни одного цветного флага, только темно фиолетовые знамена с гербом дома, вороном, держащим в клюве корону. Внутренний двор был полон людей, но никто не приветствовал нас криками, как это было бы дома: придворные стояли молча, кланяясь ровно настолько, насколько требовал этикет, и ни на дюйм больше, разглядывая меня так, как разглядывают породистую лошадь, купленную по случаю на чужом рынке.
"Леди Веспера проводит вас в ваши покои," сказал Кассиан, кивнув в сторону высокой темноволосой женщины лет тридцати, стоявшей чуть в стороне от остальных с прямой, почти неестественной осанкой. "Она же будет вашей фрейлиной на все время... адаптации."
В том, как он произнес слово "адаптация", было что то, отчего у меня по спине пробежал холодок, куда более настоящий, чем от утреннего обстрела.
Леди Веспера оказалась вежливой ровно настолько, насколько того требовали приличия, и ни на каплю теплее. Она провела меня через анфиладу темных коридоров, где на стенах висели портреты предков дома в тяжелых рамах, и почти всю дорогу молчала, пока я сама не нарушила тишину вопросом, давно вертевшимся у меня на языке.
"Почему все смотрят на меня так, будто ждут, что я вот вот развалюсь на части прямо посреди коридора?"
Леди Веспера остановилась, смерила меня быстрым, оценивающим взглядом и произнесла с той прямотой, которой я не ожидала от придворной дамы:
"Потому что предыдущая невеста принца развалилась именно так, госпожа. В прямом смысле. Через месяц после свадебных приготовлений ее нашли в купальне мертвой, и, по официальной версии, это было несчастье."
"А по неофициальной?"
"По неофициальной здесь никто не проживает достаточно долго, чтобы иметь мнение отличное от официального." Леди Веспера снова тронулась с места, оставив меня стоять посреди коридора с ощущением, будто пол у меня под ногами внезапно стал куда менее надежным, чем казался секунду назад.
Мои покои оказались просторными, с окнами, выходящими на внутренний двор, обставленными с той холодной роскошью, которая говорит не о заботе, а о статусе владельца. Мой собственный сундук, тот самый, который я собирала сама, своими руками, в родном доме, две недели назад, уже стоял у изножья кровати, и от одного взгляда на него у меня внутри что то сжалось: замок был цел, но моя личная метка, нитка, которой я всегда перевязывала застежку так, чтобы сразу заметить, если кто то открывал сундук без меня, оказалась развязана и завязана заново, чуть иначе, чем я это делаю.
Я отпустила служанку, которая помогала мне переодеться с дороги, сославшись на усталость, и, оставшись одна, первым делом опустилась на колени перед сундуком.
Внутри все выглядело почти так же, как я укладывала: платья, шкатулка с украшениями матери, книги, которые я взяла с собой, потому что не смогла расстаться. Почти так же, если не считать одной детали: между страницами моего любимого травника, там, где никогда не было ничего, кроме засушенного цветка, лежал сложенный вчетверо лист бумаги, не мой, чужим, торопливым почерком.
Я развернула его дрожащими пальцами, узнавая почерк раньше, чем дочитала до конца: это была рука моего отца, но не то письмо, которое он вручил мне лично перед отъездом, полное пожеланий счастливого будущего и вежливых слов для будущего супруга. Это письмо было адресовано не мне.
"Если девочка не доберется до замка, все решится проще, чем через свадьбу," было написано в нем чужим, чеканным почерком отца, без единого лишнего слова, без подписи, только знакомая мне с детства печать с гербом Северного дома, оттиснутая в самом низу листа. "Действуй у моста, как договорились. Про лучника позаботятся отдельно."
Я сидела на холодном полу чужого замка, сжимая в руках доказательство того, что человек, который вырастил меня, качал на руках и учил читать по тем самым книгам, что теперь лежали в этом сундуке, сам же и подписал приказ о моей смерти, и единственное, о чем я могла в эту минуту думать, было то, что где то за этой самой дверью, в темных коридорах чужого замка, ходит человек, которого моя нянька называла чудовищем, и он, кажется, единственный, кто только что спас мне жизнь.