Дар, который увидели все
Ирма рухнула на каменный пол экзаменационного зала с открытыми глазами, и никто, кроме меня, не понял, что она уже не дышит.
Все вокруг решили, что это обморок от страха перед испытанием, обычное дело на третьем курсе академии, когда артефакт-накопитель проверяет силу твоего дара и иногда бьет отдачей по нервам. Профессор Гилленс склонился над ней, похлопал по щекам, начал звать лекаря. А я стояла в трех шагах и видела то, чего не видел никто: тонкую черную нить, вплетенную в грудь Ирмы, будто кто-то всадил в нее невидимый крюк и теперь медленно тянул наружу саму ее жизнь.
Артефакт, который она держала в руках секунду назад, лежал на полу и слабо мерцал недобрым лиловым светом. Это была не отдача. Это было проклятие, спрятанное внутри учебного накопителя, и оно убивало ее прямо сейчас, на глазах у половины академии.
У меня было ровно два варианта. Первый: молчать, как я молчала всю жизнь, прятать то, что во мне есть, и позволить Ирме умереть на полу зала, потому что никто из присутствующих целителей не видел черных нитей, а я видела их с детства. Второй вариант ломал мне жизнь так же надежно, как первый мог сломать ее Ирме.
Три года в этой академии я потратила на то, чтобы никто не заметил, кто я такая на самом деле. Носила простую форму без единого лишнего украшения, сидела на последних рядах, никогда не поднимала руку первой, даже когда знала ответ лучше всех в аудитории. Стипендиатка из простой семьи и без того привлекает достаточно взглядов среди дочерей и сыновей знатных родов, а стипендиатка с запретным даром внутри привлекла бы куда больше, чем взгляды. Я держалась этого правила три года подряд, ни разу не оступившись. И вот теперь мне предстояло переступить через него на глазах у половины факультета ради девушки, с которой я даже не была особенно дружна, просто делила с ней комнату в общежитии.
Я выбрала второй.
Опустилась на колени рядом с ней, взяла ее за виски и впустила свой дар в ее сознание.
Мир вокруг тут же исчез, сменился темным коридором чужих мыслей, спутанных, дрожащих, гаснущих, как свечи на ветру. Я нашла черную нить почти сразу, она тянулась откуда-то извне, тонкая, злая, привязанная к чужой воле. Я перехватила ее собственным даром, оборвала одним резким рывком, и Ирма закашлялась, начала дышать сама, а я вынырнула обратно в реальность зала с ощущением, будто меня вывернули наизнанку.
И тогда я поняла, что весь зал смотрит на меня.
— У нее глаза, — прошептал кто-то за спиной, и в этом шепоте была не забота, а настоящий ужас. — Смотрите на ее глаза.
Я знала, что происходит с моими глазами в момент, когда дар работает на полную силу: радужка становится серебристой, почти зеркальной, будто в них отражается чужой разум, который я только что коснулась. Спрятать это было невозможно.
— Дар разума, — сказал профессор Гилленс так, будто произнес нечто более страшное, чем имя чумы. — Запретный дар. Здесь, в стенах академии.
Зал взорвался криками. Кто-то отступил от меня на несколько шагов, кто-то, наоборот, придвинулся ближе, чтобы лучше рассмотреть живое доказательство преступления, о котором в академии рассказывали только шепотом, на ночь, чтобы напугать первокурсников. Дар разума запретили двести лет назад, после того как король-тиран подчинил себе половину знати, забираясь в их головы и меняя их волю на свою. С тех пор любого, в ком просыпался этот дар, ждало одно: стирание, процедура настолько болезненная и разрушительная, что после нее человек забывал собственное имя.
Дочь герцога Морвена, стоявшая ближе всех, вдруг громко расплакалась, будто увидела не спасение подруги, а нападение чудовища. Двое первокурсников за ее спиной попятились к самой стене, натыкаясь друг на друга локтями. Даже Ирма, все еще хрипло дышавшая на полу, посмотрела на меня взглядом, в котором благодарность боролась с ужасом и явно проигрывала.
— Три года, — прошептала одна из моих соседок по аудитории, ни к кому конкретно не обращаясь. — Она три года сидела рядом со мной на лекциях, и никто ничего не заметил.
— Держите ее, — крикнул кто-то из младших преподавателей, и двое студентов со старшего курса, оба с боевым уклоном, шагнули ко мне, готовые скрутить меня прямо на месте.
Я не двигалась. Бежать было некуда, драться бесполезно, а объяснять, что я только что спасла жизнь Ирме, никто не собирался слушать в подобном состоянии всеобщей паники.
— Отставить, — раздался голос от дверей, тихий, но такой властный, что все в зале замерли, будто их окатили ледяной водой.
Ректор Вейл вошел в зал не спеша, застегивая на ходу верхнюю пуговицу мантии, будто его оторвали от важного дела и он был этим недоволен, хотя причина недовольства студентам совершенно точно была неизвестна. Высокий, седой на висках раньше срока, с лицом человека, который разучился удивляться много лет назад.
— Ректор, у нее запретный дар, — начал профессор Гилленс, но осекся под его взглядом.
— Я вижу, профессор. У меня тоже есть глаза.
Он подошел ко мне, и весь зал расступился, как вода перед носом корабля. Присел на корточки рядом с Ирмой, которая уже сидела, хватаясь за горло и жадно глотая воздух, осмотрел артефакт-накопитель, все еще мерцающий лиловым на полу, и его лицо на мгновение изменилось. Не удивление. Узнавание.
— Кто дал ей этот артефакт для испытания, — спросил он, не поворачиваясь ни к кому конкретно, и голос его стал таким холодным, что у меня по спине пробежал озноб, хотя вопрос был обращен не ко мне.
Молчание было ему ответом.
— Проклятие в накопителе, — сказал ректор, поднимаясь на ноги. — Кто-то намеренно пытался убить студентку академии на экзамене, и если бы не эта адептка, — он посмотрел на меня впервые прямо, — сейчас здесь оплакивали бы Ирму Волкову, а не обсуждали чужой дар.
— Но дар запрещен законом, ректор, — упрямо сказал Гилленс. — Закон не делает исключений за спасенные жизни.
— Закон я знаю не хуже вас, профессор. Именно поэтому решение по этой студентке приму я лично, а не совет факультета и не толпа в зале. Все свободны. Испытание переносится.
Он произнес это так, что никто не посмел возразить, хотя по лицам я видела, что половина зала уже прикидывает, кому первому написать письмо родителям с рассказом об увиденном. Через минуту зал опустел, остались только я, Ирма на попечении подоспевшего лекаря и ректор, который стоял напротив меня со скрещенными руками и смотрел так, будто решал сложную задачу без единого готового ответа.
— Как давно он у тебя, — спросил он без предисловий.
— С рождения, — ответила я, потому что врать сейчас не имело никакого смысла. — Родители научили прятать его раньше, чем я научилась ходить.
— Кто твои родители?
Вопрос показался мне странным, слишком личным для разговора о преступлении, за которое меня формально должны были уже вести на стирание.
— Мать умерла, когда мне было семь. Отца я не помню, он погиб еще раньше.
— Как погиб?
— Мне сказали, несчастный случай на службе, — сказала я, и в моем голосе против воли прорезалось раздражение. — Ректор, при всем уважении, вы собираетесь отправить меня на стирание или продолжите допрос о моей семье?
Он долго молчал, разглядывая меня так внимательно, что мне захотелось сжаться в комок и исчезнуть.
— Ни то ни другое, — сказал он наконец. — Пока. Пройдем в мой кабинет, адептка Северина. То, что произошло в этом зале, требует более тихого разговора, чем публичное разбирательство, к которому уже готовится половина преподавательского состава.
Он развернулся и пошел вперед, не оглядываясь, полностью уверенный, что я последую за ним, потому что другого выхода у меня попросту не было. Я шла за ним по длинным каменным коридорам академии, мимо портретов прежних ректоров, мимо студентов, которые уже прослышали о случившемся и провожали меня взглядами, полными смеси страха и жадного любопытства.
Его кабинет оказался темным и строгим, без единой лишней вещи, только книги, карты созвездий на стенах и стол, заваленный бумагами так, будто ректор не спал за ним несколько ночей подряд. Он закрыл дверь, наложил на нее защитный контур одним движением руки, и только после этого повернулся ко мне.
— Садись, — сказал он, указывая на кресло напротив стола. — И перестань смотреть на меня так, будто я уже подписал приказ о твоем стирании. Если бы я хотел этого, ты была бы уже в руках стражи, а не в моем кабинете.
— Тогда чего вы хотите, ректор?
— Твоей помощи, — сказал он просто. — Кто-то в этой академии охотится на студентов с помощью проклятых артефактов, и это уже третий случай за месяц, просто первые два замаскировали под несчастные случаи достаточно хорошо, чтобы никто не заметил черных нитей, о которых ты, судя по всему, знаешь куда больше любого целителя в этом здании.
— И вы предлагаете мне искать преступника вместо того, чтобы сообщить о моем даре совету?
— Я предлагаю тебе выбор, — сказал он, и что-то в его тоне заставило меня насторожиться сильнее, чем любая угроза. — Помогаешь мне найти того, кто плетет проклятия в академии, я держу твой дар в секрете столько, сколько смогу. Отказываешься, и уже завтра утром об увиденном в зале будет знать весь совет, а дальше события пойдут по закону, без всяких исключений.
— Это шантаж.
— Это сделка, — поправил он спокойно. — И поверь, ты не первая, кому я ее предлагаю.
В дверь коротко постучали, и, не дожидаясь ответа, в кабинет заглянула помощница ректора, худая женщина средних лет с вечно поджатыми губами.
— Ректор, совет факультета уже собирается на внеочередное заседание, — сказала она, стараясь не смотреть в мою сторону, как смотрят на что-то неприличное. — Профессор Гилленс настаивает, чтобы вопрос о запретном даре решили немедленно.
— Скажите совету, что я лично разберусь с этим происшествием и представлю отчет к утру, — ответил ректор, не повышая голоса, но так твердо, что помощница не рискнула переспрашивать. — До тех пор никаких решений без меня.
Она кивнула и исчезла за дверью так быстро, будто боялась задержаться в комнате хоть на секунду дольше необходимого. Ректор проводил ее взглядом, затем снова повернулся ко мне, и в его лице появилось что-то похожее на усталое сочувствие человека, который слишком хорошо понимает, чем заканчиваются подобные истории.
— У нас есть до утра, адептка Северина. К утру совет захочет либо имя виновного в проклятых артефактах, либо твою голову в качестве утешительного приза. Я предпочел бы первое.
Он подошел к запертому шкафу в углу кабинета, отпер его ключом на цепочке, которую носил под воротником, и достал тонкую папку, перевязанную выцветшей лентой. Положил ее передо мной на стол, но руку не убрал, будто еще сомневался, стоит ли показывать содержимое.
— Прежде чем ты согласишься или откажешься, тебе следует узнать одну вещь о своем отце, — сказал он, и его голос впервые за весь разговор дрогнул. — Несчастный случай на службе, о котором тебе рассказали, был казнью. Такой же, как та, что ждет тебя, если я не сдержу слово. Твой отец носил тот же дар, адептка Северина. И я был тем, кто должен был вынести ему приговор.