Глава 1. Человек на моем кофре

Сигнальный конец дернулся три раза, и Ника поняла, что Тима опять заскучал.

Три рывка значили «поднимайся». Она ответила одним, «все в порядке», и зависла у кромки льда, глядя вверх. Над головой лежал потолок толщиной в метр, зеленый и мутный, как бутылочное стекло, прошитый белыми жилами трещин. Весенний лед. В конце марта он уже не звенел под ногами, а вздыхал. В двух метрах от нее светилась майна, ровный квадрат, выпиленный утром бензопилой, и в этом квадрате плясала тень. Кто-то стоял у края и заглядывал вниз.

Тима так не стоял. Тима вообще никогда не стоял, если можно было сидеть.

Ника отстегнула с пояса последнюю пробу, проверила манометр, шестьдесят атмосфер, и пошла к свету. Конец снова задергался: три, три, три. Уже не скука. Нервы.

Она вынырнула, выплюнула загубник и первым делом увидела ботинки. Замшевые, коричневые, с тонкой подошвой, из тех, что покупают в торговом центре на Тверской и носят от подъезда до машины. Ботинки стояли на льду, а их хозяин сидел на ее кофре с регуляторами. На желтом пластиковом кофре, где маркером было написано «НЕ САДИТЬСЯ. УБЬЮ».

— Доброе утро, — сказал хозяин ботинок. — Вы Вероника Ларионова?

— Слезьте с кофра.

— Простите?

— С кофра. Там регуляторы. Если вы его продавили, я вас правда убью, там написано.

Он посмотрел вниз, прочитал надпись и встал с таким видом, будто его попросили освободить место в опере. Высокий, в новеньком темно-синем пуховике, уши красные. Лет тридцати пяти. Лицо спокойное, чисто выбритое, с легкой усмешкой в уголке рта, которую он, кажется, не выключал никогда.

Тима стоял в трех шагах, держа сигнальный конец обеими руками, и виновато дергал плечом.

— Ника, он сам пришел. Я говорю: нельзя к майне, лед тухлый. А он говорит: я быстро.

— Я быстро, — подтвердил незнакомец. — И я очень аккуратно. Меня зовут Глеб.

Ника уперлась ладонями в край и выбралась на лед. Сухой костюм тянул вниз, двадцать килограммов железа на спине тянули еще сильнее. Глеб шагнул помочь, и она посмотрела на него так, что он передумал на полпути.

— Тима, баллон.

Тима подскочил, отстегнул, принял. Ника стянула маску и капюшон, и ветер с Малого моря тут же влез за шиворот, растрепал короткие темные волосы.

— Если вы из турфирмы, — сказала она, — подледные погружения закончились в прошлое воскресенье. Лед раскис. Если из института, скажите Сергееву, что пробы будут в четверг, не раньше.

— Я не из турфирмы и не из института.

— Тогда вы заблудились. Хужир там.

Она махнула рукой в сторону поселка и пошла к «буханке». Старый УАЗ, когда-то оранжевый, а теперь цвета ржавого апельсина, стоял в тридцати метрах, и в нем гудела печка.

Глеб догнал ее без труда.

— Вероника Леонидовна, у меня к вам дело. Хорошо оплачиваемое.

— Ника.

— Ника. У меня к вам дело.

— У всех, кто сюда приезжает в замшевых ботинках, ко мне дело. В них по Арбату гулять, а не по льду.

— Значит, по льду я пройду один раз, — легко согласился он. — Одно погружение. Место я покажу. Глубина, по моим расчетам, от тридцати до сорока метров. Плачу столько, сколько вы скажете, в пределах разумного, и наличными.

Ника остановилась у машины и повернулась к нему.

— Давайте я угадаю, — сказала она. — У вас есть бумага. Старая. Прадед, дед или какой-нибудь двоюродный дядя. Он был в Иркутске в двадцатом году. Эшелон, вагоны, адмирал, золото. Кругобайкалка. И вы точно знаете место.

Усмешка у него в уголке рта стала чуть шире, но глаза остались серьезными.

— Вы угадали почти все.

— Каждую весну, — сказала Ника. — Каждую весну приезжает кто-нибудь с бумагой. В позапрошлом году был дядька из Екатеринбурга с картой, нарисованной, как потом выяснилось, шариковой ручкой. В прошлом году ребята хотели искать на дне Байкала металлоискателем.

— А я, значит, третий.

— Вы двадцать третий, я не считаю тех, кто звонит.

— Тогда я хотя бы доехал, — сказал Глеб. — Это чего-то стоит?

Ника открыла дверь, закинула на сиденье маску и перчатки. Из кабины дохнуло бензином и старым табаком: отец бросил курить за год до того, как утонул, а запах так и остался.

— Это стоит того, что я не прогоню вас сразу, — сказала она. — Тима, налей человеку чаю. Пусть погреется и едет.

Тима разлил из термоса чай, черный, с чабрецом, сунул Глебу в руки жестяную кружку. Глеб обхватил ее пальцами, и Ника заметила то, что потом долго не могла выкинуть из головы. Он взял горячую кружку голыми руками, и ни один мускул у него на лице не дрогнул. Руки у него были не московские. Широкие, с набитыми костяшками, со старым белым шрамом поперек правой ладони. Руки человека, который что-то таскал, тянул и крутил, и не один год.

— Я не про Кругобайкалку, — сказал Глеб, отпив. — Про вагоны, которые упали с моста у Култука, знают все. Это не мое. Мое в другом месте.

— Где?

— Здесь.

Он кивнул в сторону Ольхона.

Ника фыркнула и принялась стягивать перчатку.

— Зачем адмиральским офицерам тащить золото через весь Байкал на Ольхон? Тут в двадцатом году были только рыбаки и шаманы.

— Вот именно, — сказал Глеб. — Именно поэтому.

Со стороны поселка донесся комариный звук мотора. По льду шел снегоход, черный, с красной полосой, а за ним, чуть отстав, второй. Первый несся прямо к майне, не сбрасывая скорости, и Тима побледнел.

— Там же трещина, однако, — пробормотал он. — Они что, не видят?

Снегоход заложил вираж метрах в десяти от майны, выбросил из-под гусеницы веер снега и встал. Второй затормозил рядом. С первого сошел человек в белом комбинезоне, с большим животом и маленькой аккуратной бородкой, снял очки-маску, и Ника узнала его раньше, чем он улыбнулся.

— Ника Леонидовна! — Лемех раскинул руки, будто собирался обнять весь Байкал. — А я еду мимо, смотрю, оранжевая машинка стоит. Думаю, кто же это в такой лед лезет? Только Ларионовы. Только они, других таких нет.

— Здравствуйте, Аркадий Семенович.

— Здравствуй, здравствуй, золотая моя.

Он подошел, мягко переступая по льду. За ним держался водитель второго снегохода, парень лет двадцати пяти, худой, в черной балаклаве, из-под которой торчали только глаза. Он не подошел, остался у машины и смотрел на майну.

Аркадий Семенович Лемех держал на Ольхоне две турбазы, гостиницу в Хужире, три катера и, по слухам, половину районной администрации. Ника знала его с детства. Он пил с отцом коньяк и дарил ей на дни рождения огромные коробки конфет, пахнущие его одеколоном.

Лемех перевел взгляд на Глеба. Совсем ненадолго, на полсекунды дольше, чем смотрят на незнакомца.

— А это у нас кто?

— Турист, — сказала Ника. — Заблудился.

— Глеб, — сказал Глеб и протянул руку.

Лемех пожал ее, не снимая перчатки.

— Аркадий, — сказал он. — Быстро вы, однако, Глеб, до нас доехали. Из Иркутска дорога плохая, я вот третьего дня ехал, так думал, машину потеряю.

— Я на самолете, — сказал Глеб. — До Иркутска.

— Ну конечно. На самолете. — Лемех улыбнулся, и улыбка у него получилась ласковая, как у доктора перед уколом. — Ника Леонидовна, я, собственно, по делу. Я вам в феврале предлагал, помните? Экспедиция. Научная, все по-серьезному, согласования, бумаги, ребята из Новосибирска с аппаратурой. Мне нужен человек, который знает дно у Шаманского. Лучше вашего отца тут никого не было, а вы у него все взяли. Я деньги хорошие даю, вы знаете.

— Я вам в феврале ответила.

— Ответили, ответили. — Он покивал. — Так весна же. Весной все меняется. Люди меняются. Деньги кончаются. Лед тает.

Он сказал это легко, между прочим, но Ника услышала. У нее в Иркутске висел кредит за компрессор, и об этом кредите в Хужире знал ровно один человек, который брал в том же банке ссуду на новый катер. Лемех.

— Я подумаю, — сказала она.

— Подумай, золотая. Подумай. — Он повернулся к Глебу и слегка прищурился. — А вы, Глеб, осторожнее тут. Байкал новичков не любит. Вон, отец ее, Леонид Павлович, лучший водолаз был от Култука до Северобайкальска, а и то. — Лемех развел руками. — Тут дно такое, что и лучших забирает.

Он пошел к снегоходу, на ходу натягивая маску. Парень в балаклаве все еще смотрел на майну. Потом поднял глаза на Глеба, коротко, внимательно, и отвернулся. Снегоходы рявкнули, развернулись и пошли в сторону мыса, растягивая за собой две белые полосы.

Некоторое время никто ничего не говорил. Потом Тима шмыгнул носом.

— Батя говорил, он и тогда мимо ехал. Когда Леонид Палыч у Шаманского стоял. Тоже мимо.

— Тима, сворачивай конец. Пилу в кузов, — сказала Ника.

Тима ушел, ворча. Ника посмотрела на Глеба. Он стоял, держа пустую кружку, и смотрел вслед снегоходам, и лицо у него было такое, будто он решал в уме задачу и ответ ему не нравился.

— Вы знакомы, — сказала она. Не вопрос.

— С Аркадием Семеновичем? Первый раз вижу.

— А он вас второй.

Глеб перевел на нее взгляд.

— Почему вы так решили?

— Потому что он не спросил, откуда вы. Лемех всегда спрашивает, откуда. Это первое, что он говорит любому человеку: а вы откуда будете? Он так цену человеку считает. А вас не спросил. Значит, уже знает.

Глеб помолчал. Потом аккуратно поставил кружку на капот.

— Хорошо, — сказал он. — Давайте так. Вы сядете в машину, потому что у вас синие губы. Я сяду рядом и покажу вам то, что привез. Если через пять минут вы скажете, что я двадцать третий идиот, я уеду. Честно. Ботинки промокли, мне самому уже хочется уехать.

— Три минуты.

— Четыре. Я медленно листаю.

Она не улыбнулась, но и не отказала. Залезла в кабину, накинула отцовский ватник, который всегда лежал на сиденье. Глеб сел рядом, согнувшись: «буханку» строили не для людей его роста. Стекла сразу начали запотевать.

Он расстегнул пуховик и вынул из внутреннего кармана сверток. Плотный полиэтиленовый пакет, внутри второй, внутри кожаная обертка, перевязанная тесьмой. Ника смотрела на его пальцы и думала, что ботинки он купил перед поездкой, а руки нет.

В обертке лежала тетрадь. Небольшая, в ладонь, в переплете из темной кожи, стертой на углах до основы. Глеб открыл ее на первой странице, и Ника увидела мелкий, наклонный, очень ровный почерк с ятями и твердыми знаками.

«Сей дневникъ веду для себя и для Бога, ибо больше некому. Поручикъ Ремезовъ А. Н., Иркутскъ, генваря 1920 года».

— Ремезов, — сказала Ника. — Ваш прадед?

— Прапрадед.

— Какая удача, что прапрадед вел дневник.

— Он был артиллерист. Они все записывают, иначе промахиваются.

Он перелистнул несколько страниц. Ника ловила обрывки. «Эшелонъ стоитъ третьи сутки». «Чехи не пускаютъ». «Капитанъ Беклемишевъ приказалъ снять съ литера Д двенадцать ящиковъ и грузить на сани». «Идемъ по льду, дорогу ведетъ бурятъ, именемъ Бадма, за полфунта».

— Двенадцать ящиков, — сказала она. — С поезда. На сани. И через лед.

— Пока все ругались из-за эшелона, небольшая группа ушла в сторону. Их было девять человек. Шли на север, по льду, ночами. Бадма знал дорогу между трещинами. Одиннадцатого февраля они вышли к Ольхону. Здесь.

Он перевернул еще лист, и Ника увидела карту.

Схема, начерченная карандашом и обведенная чернилами. Линия берега, узнаваемая с первого взгляда: Ника выросла на этом берегу. Мыс, скала с двумя зубцами, губа. Стрелка на лед. Цифры. «Отъ камня 140 саженъ на полночь. Прорубь. Опустили 12. Бадма молился».

— Сто сорок саженей, — сказала Ника. — Это почти триста метров от берега.

— Двести девяносто восемь.

— А глубина там...

Она осеклась.

Она знала, какая там глубина. Она знала это место лучше, чем собственную квартиру в Иркутске. Сорок два метра до уступа, потом обрыв в темноту, в двести, в триста, куда уже никто не ходил. Она знала, что на уступе лежит старая якорная цепь, намотанная на камень. Она знала, что одиннадцать лет назад, в такой же конец марта, ее отец ушел под лед у этого камня и не вернулся, а тело его подняли только в мае, когда сошел лед, и что никто так и не смог ей объяснить, что Леонид Ларионов, двадцать лет нырявший под лед, делал на сорока двух метрах один, без страхующего, никому ничего не сказав.

— Шаманский, — сказала она ровно. — Это Шаманский. Лемех сейчас туда поехал.

— Я знаю.

— Откуда?

Глеб не ответил. Он смотрел на нее, и усмешки в уголке рта больше не было.

— Ника, — сказал он тихо. — Переверните страницу.

Она взяла тетрадь сама. Кожа переплета была холодная и чуть влажная. Лист с картой был плотнее других, будто его когда-то проклеивали. Ника перевернула.

На обороте, по старым выцветшим строчкам Ремезова, поперек, простым карандашом, было написано еще несколько слов. Новый почерк. Крупный, угловатый, с характерной петлей у буквы «д», будто она не заканчивалась, а заворачивалась обратно. Ника видела этот почерк в журнале погружений и на бирках, прикрученных проволокой к каждому баллону в их гараже. Она видела его на записке, которая одиннадцать лет назад лежала на кухонном столе: «Ушел на Шаманский, к обеду буду».

Карандашом, поперек дневника белогвардейского поручика, было написано:

«Л. Л. 26.03.15. Не у камня. Ремезов врет. Смотри вторую прорубь».

Ника подняла глаза. За запотевшим стеклом Тима волок к машине бензопилу, и где-то далеко, у мыса, затихал звук двух снегоходов.

— Где вы взяли эту тетрадь? — спросила она.

— Вот об этом, — сказал Глеб, — я и хотел с вами поговорить.

Он полез во внутренний карман еще раз и положил на приборную панель, прямо перед ней, пластиковую бирку на обрывке ржавой проволоки. Желтую, выгоревшую почти добела. На ней той же угловатой рукой было выведено: «Ларионов. Баллон №4».

В их гараже в Хужире всегда висело семь баллонов. После похорон Ника пересчитала их сама. Четвертого там не было.