Глава 1. Двадцать четыре кадра
— Нам нужен фотоаппарат Аркадия Семеновича Вольского, — сказал мужчина в светлом плаще и положил на прилавок руки, как кладут на стол переговоров. — Зенит, черный. Он сдавал его вам в начале месяца.
Лида не подняла головы сразу. Она докрутила последний винт на крышке объектива, отложила отвертку на бархатку и только тогда посмотрела на посетителя. Лет сорок пять, гладко выбрит, запах дорогого одеколона пробивался даже сквозь уксусную кислинку проявителя, которой в мастерской пахло всегда. Второй стоял у двери и разглядывал витрину с камерами так, словно пересчитывал их.
— Квитанция у вас есть?
— Квитанция осталась у дяди. Дядя в больнице. — Мужчина улыбнулся, и улыбка вышла правильная, отрепетированная. — Инсульт. Сами понимаете, ему сейчас не до фотоаппаратов, а нам хотелось бы забрать вещь, пока она не потерялась.
— У меня вещи не теряются.
— Не сомневаюсь.
Лида вытерла пальцы о фартук. Над дверью щелкнули ходики, половина шестого. Через полчаса она перевернула бы табличку, выключила бы лампу над верстаком и пошла бы на Восьмую линию за хлебом. Обычный четверг.
— Без квитанции я выдать не могу, — сказала она. — Правило мастерской. Приходите с квитанцией или с доверенностью.
— Девушка. — Мужчина чуть наклонился. — Как вас зовут?
— Лидия.
— Лидия. Мы же не за вашей кассой пришли. Старый фотоаппарат, тысячи три ему цена на Авито. Мы заплатим за ремонт, заплатим сверху за беспокойство. Человек лежит, ему было бы приятно увидеть свою камеру.
Второй у двери оторвался от витрины. Он был моложе, коротко стриженный, в спортивной куртке, и на правой руке у него не хватало половины мизинца. Он ничего не сказал. Просто перешел поближе к прилавку и встал сбоку, так, что Лиде пришлось бы повернуть голову, чтобы видеть обоих сразу.
Она не повернула.
— В какой он больнице? — спросила она.
— Зачем вам?
— Я отнесу ему сама. Если ему будет приятно.
Пауза вышла короткой, но Лида ее услышала. За двенадцать лет возни с затворами она привыкла слышать, когда механизм запинается на долю секунды.
— В Мечникова, — сказал мужчина. — Но туда не пускают, реанимация.
— Тогда подожду, пока переведут.
Он выпрямился. Улыбка никуда не делась, только стала тоньше.
— Хорошо, Лидия. Вы человек принципиальный, это видно. — Он вынул из внутреннего кармана визитку и положил поверх ее бархатки, прямо на разобранный объектив. — Если передумаете или если дядя, не дай бог, не дождется, позвоните. Меня зовут Олег Андреевич. Мы в любом случае вернемся.
Визитка была плотная, кремовая, без логотипа. Только имя и телефон.
Колокольчик над дверью звякнул дважды. Лида досчитала до двадцати, потом вышла из-за прилавка, повернула табличку на «Закрыто» и задвинула щеколду. Руки у нее были совершенно спокойные. Это ее удивило.
За окном по Среднему проспекту шли люди с пакетами, мокрые зонты, фары, октябрь. Двое в плаще и куртке сели в серую машину у поребрика, но не уехали. Машина стояла с работающим мотором, и в салоне то загорался, то гас огонек сигареты.
Лида отошла от окна.
Зенит лежал там, где она его оставила девятнадцать дней назад: на нижней полке стеллажа, в коробке из-под обуви, подписанной ее почерком. «Вольский. Затвор, дальномер, почистить. Не торопит». Последнее слово Аркадий Семенович попросил написать сам.
— Не торопите себя, Лидочка, — сказал он тогда, и на прилавке рядом с камерой появился мандарин, как появлялся каждый раз. — Я человек старый, мне спешить уже некуда. Только пленку, ради бога, не трогайте. Там у меня кое-что недоснято.
Он всегда так говорил: «ради бога», «голубушка», «Лидочка». Приходил раз в два месяца, приносил то Киев, то Любитель, то вот этот Зенит, садился на табурет у батареи и рассказывал, как снимал ледоход на Неве в семьдесят девятом. Лида никогда не спрашивала, кем он работал. Ей казалось, что инженером, чертежником, кем-то, у кого аккуратные руки и нет семьи. Про племянников он не рассказывал ни разу.
Она вынула камеру из коробки. Затвор она починила на третий день, дальномер на пятый, и с тех пор Зенит просто ждал. Телефон, записанный в квитанции, не отвечал уже неделю: длинные гудки, потом тишина. Лида звонила дважды и один раз даже доехала до Кадетской линии, до дома, где он жил, но так и не решилась подняться. Показалось глупым. Взрослая женщина, чужой старик, ремонт на полторы тысячи.
Счетчик кадров показывал двадцать четыре.
Она повертела камеру в руках. Кожаный футляр, потертый на углах, внутри на крышке кармашек для фильтра. Раньше она не заглядывала в него. Сейчас отогнула клапан и нащупала что-то плоское, холодное. Маленький ключ, латунный, с круглой головкой, на которой были выбиты цифры: один и семь. Не от квартиры, слишком мелкий. От почтового ящика, от шкафчика, от ячейки. Лида подержала его на ладони, потом сунула обратно в кармашек и застегнула клапан.
Серая машина за окном все еще стояла.
«Только пленку не трогайте».
Правило мастерской было простое: чужую пленку не проявлять без письменной просьбы. Его ввел еще Борис Ильич, прежний хозяин, у которого Лида училась с четырнадцати лет. Мы не фотографы, мы механики, говорил он. Что человек снял, это его дело, ты чинишь коробку, а не заглядываешь в душу. Когда он умер и оставил ей мастерскую вместе с долгами за аренду, Лида сохранила это правило вместе с табличкой, ходиками и запахом.
Она перемотала пленку в кассету. Механизм пошел туго, с тихим сухим шорохом. Потом открыла заднюю крышку, достала кассету и зажала ее в кулаке.
— Простите, Аркадий Семенович, — сказала она вслух пустой мастерской.
Ходики ответили щелчком.
Лаборатория у нее была в подсобке, два на полтора метра, раковина, бачок, красная лампа, веревка поперек под потолком. В темноте Лида всегда успокаивалась. Пальцы сами знали, как поддеть кассету, как завести конец пленки в спираль, не касаясь эмульсии. Вращение бачка, таймер на телефоне, лицом вниз, чтобы не светил. Проявитель, стоп, фиксаж. Она делала это тысячу раз для себя и ни разу для чужих.
Пока бачок стоял в раковине, телефон под рукой дрогнул. Лида перевернула его. Сообщение с незнакомого номера.
«Лидия, вы забыли спросить, как нам удобнее вас найти. Мы уже знаем. Хорошего вечера».
Ниже была фотография. Ее подъезд на Девятой линии, зеленая дверь с облупленной краской, кодовый замок, который не работал с весны.
Лида положила телефон экраном вниз и досчитала до шестидесяти. Потом еще раз. Руки больше не были спокойными, и она сжала их между коленями, сидя на перевернутом ведре в красном свете, пока таймер не пискнул.
Пленку она развернула под струей воды и повесила на прищепку сохнуть. Двадцать четыре кадра, черно-белые, контрастные, чуть недодержанные. Лида взяла лупу и поднесла к первому негативу.
Окно. Снято изнутри, через тюль. Во дворе стоянка, три машины.
Второй кадр: те же машины ближе, с увеличением, и номер крайней можно было прочитать даже на мокром негативе.
Третий, четвертый, пятый: двор, арка, человек в длинном пальто идет от арки к подъезду. Лицо смазано. Шестой: тот же человек у подъезда, рядом другой, пониже. Седьмой: они обмениваются чем-то. Папка. Обычная пластиковая папка с кнопкой.
Лида опустила лупу. Сердце стучало в горле, и она сама себе показалась смешной: взрослая женщина, красный фонарь, шпионские страсти. Мало ли что снимал старик из окна. Соседей. Двор. Скуку.
Она снова подняла лупу.
Дальше двор сменился улицей. Набережная, парапет, чугунные шары. Та же папка, теперь в руке у мужчины в светлом плаще. Лида узнала его сразу, хотя в негативе волосы были черными, а лицо белым. Олег Андреевич. Он стоял у машины и разговаривал с кем-то, кто остался за краем кадра.
Кадры с десятого по восемнадцатый были сняты с большого расстояния, видимо, из машины. Склад или гаражи, железные ворота, фура без опознавательных знаков. Люди выгружали длинные деревянные ящики. На пятнадцатом кадре один из ящиков был открыт, и Лида долго всматривалась, но различила только солому и что-то темное, продолговатое.
На девятнадцатом кадре кто-то смотрел прямо в объектив.
Мужчина лет тридцати пяти, высокий, в темной куртке, короткие волосы, щетина. Он стоял у ворот склада, чуть в стороне от остальных, и, в отличие от них, не работал. Просто смотрел туда, откуда снимали. Негатив превратил его глаза в два светлых пятна, и от этого взгляд казался пустым и очень внимательным одновременно. Будто он знал, что его снимают, и позволял.
Двадцатый, двадцать первый: смазанные кадры, снятые на бегу. Асфальт. Чья-то рука. Небо.
Двадцать второй и двадцать третий были засвечены насквозь, черная полоса на негативе.
На двадцать четвертом, последнем, был снят ее собственный прилавок.
Лида узнала бархатку, ходики на стене, край стеллажа с коробками. Вид с табурета у батареи, на котором всегда сидел Аркадий Семенович. На прилавке лежал мандарин. А за прилавком, чуть не в фокусе, склонив голову над разобранной камерой, сидела она сама, с карандашом в волосах.
Она не помнила, чтобы он ее фотографировал.
За дверью подсобки, в мастерской, звякнул колокольчик.
Лида замерла. Колокольчик не мог звякнуть: она задвинула щеколду, она помнила, как металл лязгнул о металл. Она выключила красную лампу, и темнота навалилась сразу, плотная, пахнущая уксусом. Стало слышно воду в трубах и свое дыхание.
Шаги. Неторопливые, тяжелые. Скрип половицы у витрины, той, что Лида все собиралась прибить. Потом тишина, долгая, будто человек стоял посреди мастерской и оглядывался.
— Лидия Сергеевна, — сказал мужской голос, негромко и очень отчетливо. — Я знаю, что вы здесь. Свет под дверью было видно, пока вы его не выключили.
Голос был не Олега Андреевича. Ниже, глуше, без улыбки.
Лида нащупала на полке ножницы для пленки. Смешное оружие, тупые концы. Она все равно сжала их.
— Я не войду, — сказал голос. — Я постою здесь. Вы можете выйти, а можете позвонить в полицию, это ваше право. Только тогда уходить придется мне, и вы останетесь с теми двумя из серой машины. Они уехали десять минут назад. Я думаю, недалеко.
— Как вы вошли?
Собственный голос прозвучал хрипло, и она разозлилась на себя за это.
— У вас щеколда держится на двух шурупах, и оба болтаются. Я потом закручу, если хотите.
— Не хочу.
— Понимаю.
Он замолчал. Лида слышала, как он переступил с ноги на ногу, как что-то тихо звякнуло: ключи, мелочь, пряжка.
— Кто вы?
— Человек, который тоже знал Аркадия Семеновича. — Пауза. — Знал. Лидия Сергеевна, он умер во вторник. Не в Мечникова и не от инсульта. Его нашли в квартире, соседка вызвала. Официально сердце.
Лида опустилась обратно на перевернутое ведро. Мандарин, «голубушка», ледоход в семьдесят девятом. Табурет у батареи. Ей вдруг стало очень холодно, и она поняла, что до сих пор держит ножницы остриями вверх.
— А неофициально?
— А неофициально у него в квартире перевернули все, включая плинтуса. Искали то, что он вам оставил.
— Он мне ничего не оставлял. Он сдал фотоаппарат в ремонт.
— Да. — Голос стал мягче, почти усталым. — Я тоже сначала так подумал. Потом вспомнил, что старик ничего не делал просто так. Вы проявили пленку?
Лида посмотрела вверх, туда, где в темноте висела невидимая мокрая полоса с двадцатью четырьмя кадрами. С набережной, со складом, с ящиками. С ее собственным лицом над прилавком.
— Нет, — сказала она.
— Хорошо, — ответил он после паузы, и она не поняла, поверил он или нет. — Тогда отдайте мне камеру вместе с пленкой. Я уйду, и завтра к вам никто не придет. Ни они, ни я. Даю слово.
— Я вас не знаю. Ваше слово для меня ничего не стоит.
— Справедливо. — Он, кажется, усмехнулся. — Меня зовут Глеб. Это вам тоже ничего не скажет. Я выйду на улицу и подожду у двери пять минут. Если за пять минут вы не выйдете, я уйду, и больше вы меня не увидите. Но тогда, пожалуйста, не ночуйте сегодня дома. У вас подъезд без кода.
Шаги. Колокольчик. Дверь, скрип петли, уличный шум ворвался и стих.
Лида сидела в темноте и считала вдохи. На тридцатом она включила красную лампу, встала и сняла пленку с прищепки. Эмульсия еще липла к пальцам. Она осторожно свернула полосу в рулончик, завернула в чистую кальку и спрятала во внутренний карман куртки, висевшей на крючке. Потом, подумав, вышла в мастерскую, вытащила из кармашка футляра латунный ключ с цифрой семнадцать и положила туда же.
В мастерской горел только уличный фонарь за окном. Зенит лежал на прилавке в раскрытом футляре, задняя крышка откинута, пустое нутро. Рядом кремовая визитка Олега Андреевича. Лида защелкнула крышку, взвела затвор, спустила. Щелчок вышел чистый, звонкий. Хорошая работа. Лучшая, что она сделала в этом месяце.
Она надела куртку, чувствуя сквозь подкладку твердый рулончик кальки, и отодвинула щеколду. Шурупы и правда болтались.
Он ждал у витрины, под козырьком соседнего подъезда. Высокий, в темной куртке с поднятым воротником. Курил, прикрывая огонек ладонью. Когда Лида открыла дверь, он обернулся не сразу, будто давал ей время передумать.
Она стояла на пороге с камерой в руках и смотрела на него при свете фонаря. Короткие волосы. Щетина. Светлые глаза, которые на негативе стали двумя белыми пятнами. Ворота склада, ящики в соломе, человек, который не работал, а смотрел туда, откуда снимали.
Девятнадцатый кадр.
— Пленка засвечена, — сказала Лида и протянула ему Зенит. — Я открыла крышку при свете. Случайно. Там ничего нет.
Глеб взял камеру, не глядя на нее. Он смотрел Лиде в лицо, долго, спокойно, и выпустил дым в сторону.
— Жаль, — сказал он. — Тогда вам точно нельзя домой, Лидия Сергеевна. Они вам этого не поверят. — Он бросил сигарету в лужу и кивнул на черную машину за углом. — Садитесь. И дайте мне, пожалуйста, ваш телефон. Тот, на который вам прислали фотографию подъезда.
Она не говорила ему про фотографию.