Глава 1. Суббота, семь утра

— Ира, не надо сейчас хлеб, — сказал Олег. — Сядь, пожалуйста.

Ирина не села. Она стояла у стола, по локоть в муке, и тесто под ладонями было теплым и живым, как спина спящей кошки. Субботний хлеб она пекла двенадцать лет подряд, с тех пор как свекровь, Зинаида Павловна, привезла ей в поллитровой банке закваску и сказала: «Корми ее, как ребенка, и она тебя не бросит». Банка с тех пор стояла на холодильнике, под крышкой с дырочкой. Олег когда-то в шутку написал на ней маркером «Зина». Надпись почти стерлась, остались «З» и хвостик от «а».

— Если я сейчас его брошу, он осядет, — сказала она. — Говори так. Я слышу.

Он постоял в дверях кухни. На нем была серая куртка, которую она купила ему на распродаже в марте, и она почему-то подумала, что куртка ему мала в плечах, надо было брать пятьдесят второй. Потом увидела чемодан. Синий, с отломанным колесиком, который они таскали в Анапу три лета подряд. Чемодан стоял в коридоре, прислоненный к обувнице, и молния на нем была застегнута до конца.

Руки продолжали месить. Складывать пополам, прижимать основанием ладони, поворачивать. Она знала это движение лучше, чем собственный почерк.

— Я ухожу, — сказал Олег. — Сегодня.

— Куда?

Вопрос вышел глупый, будто он собрался в гараж или к матери на дачу. Олег кашлянул.

— Ты знаешь куда.

— Нет. Не знаю. Скажи.

— Ир.

— Скажи, Олег. Ты же готовился. У тебя чемодан собран. Значит, и слова собраны.

Он зашел наконец в кухню, сел на табуретку у окна, ту, что шаталась, и она шаталась под ним, как шаталась двадцать лет. Положил руки на колени. Руки у него были хорошие, крупные, с белым шрамом на большом пальце от консервной банки. Этими руками он собирал Соне двухъярусную кровать и держал Тимофея над унитазом, когда тот в три года отравился черешней.

— Ее зовут Алла, — сказал он. — Мы работаем вместе. Уже год. Я не хотел, чтобы ты узнала вот так, но по-другому не получается. Я пробовал по-другому.

Ирина кивнула. Тесто стало липнуть, она подсыпала муки из пригоршни, и мука легла на стол ровным кругом. Год. В прошлом сентябре он стал задерживаться по четвергам. Говорил: планерка у генерального, потом сидят с проектом. Она грела ему ужин в микроволновке и оставляла на тарелке под перевернутой миской, чтобы не заветрилось.

— Год, — повторила она. — А почему сегодня?

— Потому что больше не могу врать. Ни тебе, ни себе.

— Красиво сказал. Это она придумала?

Он дернул щекой.

— Не надо так.

— А как надо? Научи. Я никогда раньше не разводилась.

Где-то в глубине квартиры хлопнула дверь, потом зашумела вода в ванной. Соня. Суббота, семь двадцать, она всегда вставала первой, в отличие от брата, и первым делом шла чистить зубы, потому что в садике ее так приучили, а садик кончился три года назад, привычка осталась. Олег посмотрел в сторону коридора, и в лице у него что-то сжалось.

— Детям я сам скажу, — сказал он тихо. — Сегодня. Ты только не… Давай без сцен при них. Пожалуйста.

— Без сцен, — сказала Ирина. — Конечно. Я вообще человек без сцен. Ты разве не заметил? Двадцать лет без единой сцены.

Она накрыла тесто полотенцем, вафельным, с выцветшими петухами, и только теперь позволила себе вытереть руки. Мука забилась под ногти, под обручальное кольцо. Кольцо было узкое, гладкое, они выбирали его в ювелирном на Садовой, и продавщица сказала: «Простое носят дольше». Ирина подумала, что надо будет снять его сегодня вечером, и сразу поняла, что не снимет, потому что за двадцать лет палец под ним стал тоньше, и без кольца на нем останется бледная вмятина, будто след от чего-то выдернутого.

— Квартира, — сказал Олег. — Я все продумал. Ипотеку я плачу до конца, шесть лет осталось, ты даже не думай. Детям алименты, сколько положено, и сверху. Машину оставлю тебе, мне на работу на метро удобнее.

— Ты все продумал.

— Я хотел, чтобы тебе было легче.

— Легче, — повторила она и вдруг засмеялась, коротко, некрасиво, и сама испугалась этого смеха. — Олег, ты мне сейчас рассказываешь, как ты заботливо уходишь. Ты слышишь себя?

Он поднял на нее глаза. Глаза у него были усталые, красные по краю, как будто он не спал ночь. Наверное, не спал. Лежал рядом, на своей половине, смотрел в потолок и собирал слова.

— А ты меня слышишь? — спросил он. — Хоть раз за последние пять лет ты меня слышала? Я прихожу, а у тебя список. Тимке репетитор, Соне бассейн, маме твоей давление, в пятницу кран, в субботу хлеб. Я в этом доме как… как функция, Ир. Как банкомат с руками. Ты меня спрашивала хоть раз, как я?

— Спрашивала.

— Когда?

Она открыла рот и не нашла ответа. Вместо ответа в голове всплыло совершенно ненужное: у него в прошлом ноябре болел зуб, неделю, а она узнала, только когда он пришел от стоматолога с распухшей щекой. Он не сказал. Она не заметила. Или он не сказал, потому что она не заметила бы.

— Вот, — сказал Олег, без злости, почти жалобно. — Вот и все.

— И поэтому Алла, — сказала Ирина. — Которая спрашивает.

— Которая спрашивает.

Вода в ванной стихла. Протопали босые ноги, потом Соня появилась в дверях кухни в пижаме с лисами, лохматая, с зубной пастой в уголке рта. Ей было девять, и она еще не разучилась радоваться чемоданам.

— Папа, ты в командировку? — спросила она. — А мне привезешь магнитик?

Олег посмотрел на Ирину. Ирина посмотрела на тесто под полотенцем. Полотенце чуть приподнялось. Тесто дышало, ему было все равно.

— Сонечка, иди оденься, — сказала Ирина ровно, тем голосом, которым говорят с детьми в поликлинике. — Будем завтракать. Я сырники сделаю.

— С изюмом?

— С изюмом.

Соня убежала. Олег опустил голову.

— Спасибо, — сказал он.

— Я не для тебя.

Она достала из холодильника творог, яйца, миску. Руки опять нашли работу, и это было спасение, потому что пока руки работают, лицо можно держать. Она разбила яйцо, и скорлупа хрустнула громче, чем нужно, и кусочек упал в творог, и она долго выуживала его чайной ложкой, не глядя на мужа.

— Тимофей знает? — спросила она, не оборачиваясь.

Олег молчал. Молчал так долго, что она обернулась. Он сидел, сцепив пальцы, и смотрел в пол, туда, где линолеум у плиты протерся до серой основы. Они собирались его поменять еще позапрошлой весной.

— Знает, — сказал Олег.

Ложка в ее руке застыла.

— С какого времени?

— С лета. Он видел нас. Случайно, в торговом центре. Я его попросил пока не говорить. Я хотел сам.

С лета. Ирина вспомнила июль, дачу, как Тимофей вдруг перестал огрызаться и начал сам мыть за собой посуду, и как она радовалась, что сын повзрослел. Как он однажды ночью пришел к ней на веранду, сел рядом на ступеньку и спросил, была ли она счастлива, когда выходила замуж. Она тогда засмеялась и сказала: «Еще бы, твой папа был самый красивый на курсе». А Тимофей кивнул и ушел спать. Пятнадцать лет. Ему было пятнадцать, и он два месяца носил это в себе, как камень в кармане, и мыл посуду.

— Ты попросил нашего сына врать мне, — сказала она. — Все лето.

— Я не просил врать. Я просил подождать.

— Олег.

— Ир, я не знал, как…

— Ты попросил пятнадцатилетнего мальчика выбирать между мамой и папой. Молча. Каждый день за ужином.

Олег встал. Табуретка качнулась и стукнула ножкой о батарею.

— Я виноват, — сказал он. — Да. Во всем. Можешь меня ненавидеть, имеешь право. Только детям этого не показывай. Они тут ни при чем.

— Они тут при всем, — сказала Ирина. — Они тут главные. Это ты тут ни при чем, с сегодняшнего дня.

Она сама не знала, откуда взялась эта фраза. Фраза была жесткая и точная, как нож для хлеба, и Ирина почувствовала, как от нее горят щеки. Олег посмотрел на нее странно, будто впервые увидел, и она подумала, что, может быть, он и правда видит ее впервые за пять лет, и что это совершенно ничего теперь не меняет.

Сырники она пожарила. Двенадцать штук, на двух сковородках, как всегда по субботам. Соня ела и рассказывала про девочку Вику из класса, у которой хомяк умеет открывать клетку, и про то, что в понедельник будет контрольная по окружающему миру. Олег сидел напротив и пил кофе, и кофе, наверное, давно остыл, но он все подносил чашку к губам и ставил обратно. Место Тимофея пустовало. Сын спал, или делал вид, что спит, дверь в его комнату была закрыта, из-под нее не пробивался свет.

— Мам, а почему папа не ест? — спросила Соня.

— Папа не голодный.

— А почему ты не ешь?

— Я пробую, — сказала Ирина и откусила сырник. Сырник был пресный. Она забыла положить сахар. Впервые за двенадцать лет она забыла положить в сырники сахар, и Соня этого не заметила, потому что ела с вареньем.

После завтрака Олег позвал Соню в детскую. Ирина осталась на кухне одна. Она не пошла подслушивать. Она вымыла две сковородки, три тарелки и чашку с остывшим кофе, вытерла стол, и только потом, когда из детской донесся Сонин голос, высокий, непонимающий, «а почему, а я с кем буду жить, а Вика говорит», Ирина выключила воду и держалась за край раковины обеими руками, пока голос не стих.

Тесто поднялось. Она сняла полотенце, обмяла его, разделила на две части и уложила в формы. Руки делали это сами. В банке на холодильнике закваска тоже поднялась, пора было кормить, и она подумала, что Олег по субботам всегда отщипывал кусочек сырого теста и ел, а она ругалась, что будет живот болеть. Сегодня не отщипнул. Сегодня он в первый раз ничего не взял со стола.

На холодильнике, под магнитом в виде кота из Анапы, висела записка, которую Ирина нашла в почтовом ящике еще в среду и повесила, чтобы не забыть. Почерк был крупный, мужской, с сильным нажимом: «Уважаемые жильцы кв. 45. Ваша стиральная машина по ночам прыгает у меня над головой. Я работаю в пять утра. Прошу не стирать после одиннадцати. Кв. 41». Подписи не было. Она собиралась извиниться, зайти с пирогом, как делала мама, когда в их старом доме протекали соседи. Олег сказал: «Не надо, это тот бирюк снизу, он и с председателем ругался». Потом забылось. Ирина посмотрела на записку и подумала, что стирать теперь придется меньше, и от этой мысли ей стало так смешно и так страшно, что пришлось сесть.

Олег вышел в коридор. Соня шла за ним, держась за край его куртки, как в три года держалась в зоопарке у вольера с медведями. Лицо у нее было красное, но она не плакала. Она вообще плакала редко, вся в Ирину.

— Я в субботу приеду, — говорил Олег, присаживаясь перед ней на корточки. — В следующую. И сходим в кино, ты выберешь какое. И я буду звонить каждый вечер. Каждый, слышишь?

— А если ты забудешь?

— Не забуду.

— Ты про Вику забыл. Я тебе три раза рассказывала.

Олег закрыл глаза на секунду. Ирина стояла у дверей кухни и не подходила. Если подойдет, придется что-то говорить при Соне, а она не знала, что можно говорить. Все, что приходило в голову, говорить было нельзя.

— Хлеб будет через сорок минут, — сказала она зачем-то. — Если хочешь, возьми одну буханку.

Он поднял на нее глаза, и ей показалось, что он сейчас заплачет. Олег, который не плакал ни на похоронах отца, ни когда у Тимофея в четыре года была пневмония и их положили в инфекционку.

— Не надо, — сказал он. — Спасибо, Ир.

И тут он сказал то, что она потом будет вспоминать ночами, раскладывая по слогам.

— Слушай. Можно я отолью немного Зины? Маме в следующем месяце семьдесят, она просила, у нее своя пропала, когда она в больнице лежала. Я отвезу.

Ирина смотрела на него. Маме. Зинаида Павловна живет в Твери, у нее давление и катаракта, и в больнице она лежала в феврале, и Ирина тогда ездила к ней с судочками два раза в неделю, двести километров в одну сторону. Маме. Мама не печет уже три года, у нее руки не держат. Это знали все.

— Маме, — сказала Ирина.

— Маме.

— Хорошо, — сказала она.

Она сняла банку с холодильника, достала из шкафа чистую баночку из-под детского пюре, отложила туда две столовые ложки закваски и закрыла крышкой. Закваска пахла кисло и сладко, яблоками и мокрым деревом. Ирина протянула баночку мужу. Он взял ее двумя пальцами, как берут чужое, и сунул в карман куртки. Этот жест она тоже запомнила.

Хлопнула дверь в комнату Тимофея.

Сын вышел в коридор одетый. Не в пижаме, не в домашних штанах с вытянутыми коленками, в которых он ходил по выходным до обеда. В джинсах, в толстовке с капюшоном, в кроссовках, хотя дома они с Ириной давно договорились разуваться у порога. Рыжеватая челка падала ему на глаза, он отрастил ее за лето назло школьному завучу. За спиной у него висел рюкзак. Школьный, черный, с оторванной петлей для вешалки. Набитый так, что молния не сходилась, и из щели торчал рукав свитера, того самого, серого, который Ирина связала ему на пятнадцатилетие.

Тимофей не посмотрел на мать. Он посмотрел на отца.

— Я готов, — сказал он. — Пап, ты говорил, у Аллы в квартире есть вторая комната. Я поеду с тобой.