Глава 1. Тридцать четвертый этаж

— Окно она открыла сама, — сказал сержант и постучал пальцем по раме, будто рама могла подтвердить. — Замок изнутри, цепочка на двери, лифт ее поднял в девятнадцать сорок и больше никого не поднимал. Самоубийство, Глеб Андреевич. Чистое, как стекло.

— Стекло тут как раз грязное, — сказал Глеб.

Он стоял у распахнутой створки и смотрел не вниз, а на подоконник. Дождь заходил в квартиру косо, по ветру, и за три часа налил на белый пластик лужицу с радужной пленкой. Пленку давала не нефть. Над Охтинской дугой висел рекламный дирижабль «Кронверк Оптикс», и его брюхо переливалось так, что каждая капля в городе на секунду становилась розовой, потом голубой, потом снова розовой. Тридцать четвертый этаж был как раз на высоте брюха. Здесь дирижабль не рекламировал, здесь он просто светил в лицо.

— Это лирика, — сказал сержант. Ему было лет двадцать пять, и форма на нем сидела так, будто ее выдали вчера вместе с уверенностью. — А у меня протокол. Вы от страховой, вам какая разница? Суицид есть суицид, выплат не будет, вы домой поедете раньше.

— Мне разница в сорок один миллион, — сказал Глеб. — Если не суицид, мы их платим. Если суицид, не платим. Хочешь, поменяемся? Будешь ездить по ночам и объяснять вдовам, почему им ничего не положено.

— Она не замужем.

— Вот видишь. Ты уже работаешь лучше меня.

Сержант хмыкнул, но от окна отошел. Глеб присел на корточки. Колени ответили хрустом, левый глаз ответил зудом. Шов вокруг импланта всегда чесался в дождь, восемь лет подряд, и врачи в «Кронверке» говорили, что это фантомное, что титан не может чесаться. Глеб им верил примерно так же, как сержанту.

Он моргнул дважды. Левое поле зрения мигнуло, по краю поплыла строка: «Ясность Плюс: первый месяц за один рубль. Увидьте мир без рекламы». Бесплатный тариф кормил его этой строкой раз в сорок минут, и за восемь лет Глеб научился смахивать ее не глядя, как муху. Он моргнул еще раз, строка ушла, и глаз послушно дал увеличение.

На подоконнике, в мокром пятне, отпечатался край ладони. Не пальцы, а именно ребро, как бывает, когда человек упирается, чтобы не выпасть. Или чтобы оттолкнуться. Глаз предложил сохранить снимок в облако. Глеб сохранил в локальную память, хотя локальной оставалось на двести кадров.

— Кто ее нашел?

— Никто. Сработал браслет, у нее пульс пропал. Скорая приехала, а она уже внизу, на козырьке кофейни. Козырек, кстати, выдержал. Хозяин кофейни уже звонил, спрашивал, кто ему заплатит.

— Скажи ему, что мы, — сказал Глеб. — Он обрадуется, а я потом откажу. У людей должен быть хороший вечер хоть иногда.

В квартире пахло холодным чаем и мокрой пылью. Однокомнатная, дорогая, пустая. Такие квартиры в башнях над Охтой раздавали сотрудникам корпорации по льготной ипотеке, и жили в них люди, которые приходили только спать. Ирина Сафронова, тридцать один год, инженер калибровки в «Кронверк Оптикс», жила именно так. На кухне стояла одна чашка. В ванной одна зубная щетка и три флакона капель для глаз, все с логотипом компании. На холодильнике ничего, ни магнита, ни записки. На стене напротив кровати проектор, выключенный, и под ним на полу стопка бумажных книг, перевязанных бечевкой, будто их собирались куда-то везти.

Глеб развязал бечевку. Сверху лежал старый справочник по офтальмологии, под ним путеводитель по Выборгу, под ним детская книга про кота, который умел считать. На форзаце кошачьей книги детским почерком было выведено: «Ире от Тимы. Не смей отдавать».

— Брат, — сказал Глеб вслух.

— Что?

— Выгодоприобретатель по полису. Тимур Сафронов. Ему звонили?

— Звонили. Недоступен. — Сержант посмотрел на книги так, как смотрят на чужой мусор. — Вы все это в протокол?

— Нет. Это я для себя.

Он завязал бечевку обратно, узел в узел, как было. У двери кто-то негромко кашлянул. Не сержант, сержант кашлял бы громко.

В проеме стояла женщина в сером плаще без единой капли на плечах. Значит, приехала на корпоративной машине, от подземной парковки до квартиры на лифте, под крышей. Лет сорока, короткие светлые волосы, лицо без возраста, какое бывает у людей с хорошей страховкой. На лацкане маленький значок: глаз в круге. Не реклама. Пропуск.

— Дина Лаврова, служба безопасности «Кронверка», — сказала она. Голос ровный, будто она читала с карточки, которую знала наизусть. — Ирина Олеговна была нашим сотрудником с допуском второго уровня. Мне нужно изъять ее рабочие носители.

— Изымайте, — сказал Глеб. — Ноутбук на столе, я его не трогал.

— И имплант.

Сержант оживился:

— А имплант в морге. Вместе с ней. Мы его не вынимаем, у нас нет такого инструмента.

— Инструмент есть у нас, — сказала Лаврова. — Я просто уведомляю. Имплант является собственностью компании до полного погашения рассрочки. У Ирины Олеговны оставалось четырнадцать платежей.

Глеб поднялся. Колени опять хрустнули.

— Глеб Осокин, «Северная гарантия». Мы страхуем ее жизнь. Имплант тоже в полисе, отдельной строкой, как часть тела. Пока мы не закрыли дело, это не ваша собственность, это наш страховой объект. Хотите его забрать, пишите запрос. Мы ответим в течение тридцати рабочих дней.

Лаврова посмотрела на него. Не в лицо, а в левый глаз. Чуть дольше, чем смотрят из вежливости.

— «КО-7», — сказала она. — Первая партия. Вы, наверное, на бесплатном тарифе.

— Я, наверное, на бесплатном.

— Могу предложить перевод на «Ясность» без доплаты. В порядке жеста доброй воли.

— Это вы мне сейчас взятку предлагаете? Глазом?

Она улыбнулась. Улыбка у нее была настоящая, короткая и неприятная, как укол.

— Я предлагаю вам не мешать. Ирина болела, Глеб Андреевич. У нее была диагностированная депрессия, она проходила терапию через наш медицинский отдел. Мы передадим выписку полиции. Это трагедия, а не расследование.

— Тогда вам не о чем беспокоиться, — сказал Глеб. — Трагедии не воруют имплантов.

Она ничего не ответила. Забрала ноутбук, сложила в серый чехол, щелкнула застежкой и ушла, так и не намочив плащ. Лифт увез ее вниз. Глеб смотрел на табло, пока цифры не дошли до минус трех.

— Зачем вы с ней так, — тихо сказал сержант. — Это же «Кронверк». У меня мать на их слуховом ходит.

— У меня тоже кое-что на их ходит, — сказал Глеб и постучал себя по скуле под левым глазом. — Поэтому и так.

Он вернулся к окну. Дирижабль как раз разворачивался, и розовый свет сполз с подоконника на пол, на ковер, на край кровати. На кровати лежала куртка, брошенная наискось, рукав свисал до пола. Глеб приподнял рукав. На внутренней стороне манжеты, там, где ткань касается запястья, осталось синее пятно. Чернила. Шариковая ручка пишет по коже, и если потом надеть рубашку, часть надписи уходит на ткань зеркально.

Глаз предложил отразить изображение. Глеб согласился.

«19:40 Смольный. Спросить про седьмую».

— Во сколько, говоришь, лифт ее поднял?

— В девятнадцать сорок.

— А здесь написано, что в девятнадцать сорок она собиралась быть у Смольного.

Сержант подошел, посмотрел на манжету, потом на Глеба, потом опять на манжету.

— Ну передумала. Люди, знаете, перед этим делом часто передумывают.

— Люди перед этим делом не пишут на руке, о чем спросить, — сказал Глеб. — Ладно. В морг ее куда повезли?

— На Екатерининский. Там Кац дежурит.

— Кац еще жива?

— Кац всех переживет, — сказал сержант с чувством, и Глеб впервые за вечер поверил ему без оговорок.

На улице дождь был теплый и густой, как суп. Глеб поднял воротник и пошел к стоянке мимо той самой кофейни. Козырек над входом прогнулся посередине, и под прогибом стояли двое в оранжевых жилетах, курили и смотрели вверх, будто ждали, что оттуда упадет кто-нибудь еще. Хозяин кофейни махал руками и что-то доказывал патрульному. Витрина за его спиной горела надписью «Кофе круглосуточно», и буква «ф» мигала, будто у вывески был свой нервный тик.

Машина у Глеба была служебная, старый «Кама Ровер» с пятнами ржавчины на порогах и навигатором, который разговаривал голосом покойной актрисы, потому что права на голос стоили дешевле, чем на живую. Глеб сел, вытер лицо рукавом и минуту просто сидел, слушая, как дождь стучит по крыше.

— Проложить маршрут? — спросила покойная актриса.

— На Екатерининский. Морг.

— Прекрасный выбор, — сказала актриса. Кто-то в компании, писавшей навигатор, шутил плохо и давно.

Ехали через Нижний город. Эстакады над Охтой шли в три яруса, и дождь сквозь них не проходил, а стекал по опорам, так что внизу, на улицах, всегда шумело, как в водостоке. Здесь было темнее и честнее. Вывески меньше, зато ярче. Женщина под зонтом продавала пирожки с капустой и прошивку для дешевых слуховых имплантов, и то и другое лежало на одном лотке под полиэтиленом. У входа в метро «Ладожская» мальчишка лет двенадцати сидел на ступеньках и смотрел в пустоту, шевеля губами. Детский имплант, учебный, с бесплатными роликами. Глеб знал этот взгляд. Сам так смотрел первый год, пока не привык, что мир теперь с субтитрами.

Он набрал номер брата покойной еще раз. Тимур Сафронов был недоступен. Глеб отправил короткое сообщение: «Глеб Осокин, страховая компания. По поводу Ирины. Позвоните в любое время». Подумал и дописал: «Книгу про кота я не трогал». Потом стер. Потом написал снова и отправил. Если Тимур жив и в себе, эта строчка скажет ему больше, чем служебный номер.

Морг на Екатерининском занимал цоколь бывшего доходного дома. Сверху дом давно переделали под капсульную гостиницу, и в окнах пятого этажа мерцали одинаковые голубые экраны, по одному на каждую ячейку. Внизу было тихо и холодно, пахло хлоркой и чем-то сладким, чем здесь забивали остальные запахи.

Алла Борисовна Кац сидела за столом в резиновом фартуке поверх вязаного свитера и ела гречку из банки. Ей было за семьдесят, и на ее седой голове держались очки, настоящие, стеклянные, в роговой оправе. Имплантов у Кац не было никаких. Она говорила, что не собирается пускать в свою голову людей, которые путают правое и левое в инструкциях.

— Осокин, — сказала она, не поднимая глаз. — Ты все еще страхуешь мертвых от смерти?

— От неправильной смерти, Алла Борисовна.

— Смерть всегда правильная. Неправильная бывает жизнь. Садись, я доем. Твоя девочка на третьем столе, я только что закончила.

— Быстро вы.

— У меня гречка стынет, а у нее уже нет. — Кац закрыла банку крышкой и вытерла ложку салфеткой. — Падение с высоты. Множественные переломы, черепно-мозговая, все как в учебнике. Алкоголя нет. Лекарства есть, антидепрессанты, дозировка обычная, никакого передоза. Под ногтями чисто. Синяков, кроме тех, что от удара, нет.

— То есть сама.

— То есть я не знаю, сама или не сама. Я знаю, что она упала. Остальное твоя работа. — Кац встала, и фартук зашуршал. — Но одна вещь есть. Пойдем, покажу. Тебе понравится, ты такое любишь.

Ирина Сафронова лежала под простыней, и Кац откинула ткань только до подбородка. Лицо было почти целым. Глеб заставил себя смотреть, как всегда заставлял. Тонкий нос, веснушки, которые не свела даже смерть, короткая стрижка, выкрашенная в темно-вишневый и отросшая у корней на палец. Человек, которому было некогда красить волосы.

— Левый глаз, — сказала Кац. — Видишь шов?

Шов был как у него. Тонкая белая дуга под бровью и вторая под нижним веком. Глеб машинально поднял руку к собственному лицу и опустил.

— «Кронверк» ставил, — сказала Кац. — Их стандартный доступ, я их швы узнаю из соседней комнаты. Только вот что, Осокин. Шов свежий. Недели три, не больше. А по медкарте, которую мне прислали вечером, имплант у нее стоит шесть лет.

— Замена?

— Я тоже так подумала. Поэтому я посмотрела, что внутри. Не лезь, я аккуратно, у меня есть маленький сканер, мне внук подарил. — Кац достала из кармана фартука плоскую коробочку размером с портсигар и приложила к виску покойной. На экранчике поползли строки. — Каждый имплант при опросе отдает заводской номер. Его нельзя стереть, он выжжен в кристалле. Я записала, чтобы ты не говорил потом, что старуха путает цифры.

Она протянула ему листок из блокнота. Настоящая бумага, клетка, синие чернила, почерк школьной учительницы.

«КО-7. Партия 001. Серийный 00214».

Глеб прочитал один раз. Потом второй. Зуд под левым глазом пропал, как будто его выключили, и вместо него пришла тишина, в которой было слышно, как в соседней комнате капает кран.

— Первая партия, — сказал он. — Таких ставили человек триста. Восемь лет назад. Ей бы не поставили, она тогда еще училась.

— Я тоже так подумала, — сказала Кац. — И еще я подумала, что ты единственный человек из первой партии, которого я знаю лично.

Глеб достал телефон, открыл медицинский профиль, пролистал до раздела «Устройства». Он не заглядывал туда годами. Там незачем было смотреть. Имплант работал, строка про «Ясность Плюс» появлялась раз в сорок минут, мир был с субтитрами.

«КО-7. Партия 001. Серийный 00214».

Он поднял глаза на Кац. Кац смотрела на него поверх роговой оправы, спокойно и внимательно, как смотрят на пациента, которому еще не сказали диагноз.

— Алла Борисовна, — сказал Глеб, и голос у него вышел чужой, сухой. — Посветите мне в левый глаз. Фонариком. Обычным.

Она не спросила зачем. Достала из ящика стола маленький фонарик, щелкнула кнопкой и поднесла к его лицу.

— Смотри на мою руку.

Глеб смотрел. Свет ударил в зрачок, левое поле зрения на миг побелело, и в углу, там, где всегда плыла реклама, вдруг появилась строка, которой он никогда раньше не видел. Мелкий системный шрифт, серый на сером:

«Синхронизация с парным устройством прервана. Последний сеанс: сегодня, 19:52».