Глава 1. Белая метка

— Дядь Матвей! Дымят! На Лисьем увале дымят!

Сенька орал с вышки так, что сорвался на петуха. Матвей Горбань не стал переспрашивать. Он поднялся по приставной лестнице на стену, оперся локтями о мокрые бревна и поднес к глазу старую подзорную трубу, латунную, с треснутым кожухом.

Дорога с Лисьего увала спускалась серпантином, пропадала в ельнике и выныривала уже у самого подножия Кын-Камня. По ней, переваливаясь на колдобинах, ползли два грузовика с газогенераторными котлами за кабинами. Из котлов валил сизый дровяной дым. За грузовиками тянулись телеги, три или четыре, и возле них шли люди. Много людей.

Матвей опустил трубу и посмотрел вниз, в долину. Река Сылва уже не блестела. Над ней лежало серое, плотное, как свалянная шерсть. Оно еще не шевелилось, только набухало, приподнималось краями, будто принюхивалось.

Он щелкнул крышкой отцовских часов. Без двадцати семь. Солнце висело над дальним хребтом на ладонь, не больше.

— Сорок минут, — сказал он вслух. — Может, тридцать пять.

— Успеют? — Сенька свесился с вышки.

— Грузовики успеют. Пешие нет, если будут тащиться за телегами.

— А второй колокол когда бить?

— Когда скажу. Беги за Панкратом Ильичом. Скажи, караван Шубина. И скажи, что с ним люди.

Сенька скатился по лестнице и затопал по деревянному настилу к верхнему кругу. Матвей остался один на надвратной площадке. Внизу, у подножия горы, у нижних ворот, торчал из земли гранитный валун с полосой белой краски поперек. Краску подновляли каждую весну. Семь лет стынь поднималась по ночам из долины и семь лет останавливалась у этой полосы, не выше. Кто ночевал ниже метки, утром не просыпался. Лежал целый, чистый, с инеем на ресницах, даже в июле.

Выше метки стоял Кын. Нижний круг: сараи, конюшня, кузня. Потом стена, ворота, над которыми сейчас стоял Матвей. Потом верхний круг, где жили сто сорок два человека. Сто сорок два. Эту цифру знал каждый в поселке старше пяти лет, потому что от нее считали мешки, дрова и соль.

Грузовики вынырнули из ельника. Головной посигналил дважды, коротко и длинно: свои. Матвей махнул рукой. Ребята внизу, у нижних ворот, уже сбрасывали засов.

Он спустился со стены, прошел мимо кузни и вышел к валуну как раз, когда первый грузовик, хрипя котлом, въехал на площадку. Из кабины спрыгнул Евсей Шубин. Шубину было за шестьдесят. Борода у него росла клочьями, левый глаз закрывало бельмо, а правым он смотрел так, что хотелось проверить, застегнута ли у тебя ширинка.

— Горбань, — сказал он вместо приветствия. — Живой.

— Живой. Ты поздно, Евсей Кузьмич.

— Мост у Левино смыло. Крюк через Сабик. — Шубин оглянулся на дорогу. — Где твой староста?

— Идет. Что за люди?

Шубин не ответил сразу. Достал кисет, свернул самокрутку, прикурил от спички, которую зажег о ноготь.

— Нижний Кын, — сказал он наконец. — И кто со Шляпников прибился. Двадцать шесть душ. А жило там тридцать один человек.

Матвей посмотрел на дорогу. Телеги уже подтягивались к площадке, и возле них действительно шли люди. Женщины в платках, двое мужиков с ружьями за спиной, старик на костыле. Детей Матвей насчитал пятерых, пока не сбился: одного несли на руках.

— Нижний Кын стоял на шестой отметке, — сказал Матвей. — Им стынь семь лет не доходила.

— Не доходила. А три ночи назад дошла.

Сказано было спокойно, но смотрел Шубин не на Матвея, а в долину, на серое.

Сверху, по тропе от ворот, спускался Панкрат Ильич. Староста шел быстро, но не бежал: он никогда не бежал, даже в первую зиму, когда у них горел амбар. Высокий, сутулый, в брезентовом плаще до пят, с тетрадкой под мышкой. Тетрадку он носил всегда. В ней была записана каждая крупа.

— Евсей. — Панкрат кивнул Шубину и сразу перевел взгляд на людей у телег. Губы у него сжались. — Это что?

— Это Нижний Кын.

— Я вижу, что Нижний Кын. Я спрашиваю, зачем ты их сюда привел.

— А куда мне их было вести, Панкрат? В Сылву?

Люди у телег остановились. Они стояли кучей и молчали. Никто не лез вперед, никто не просил. Матвей видел такое раньше: когда просить уже нечем, люди просто стоят.

— Соль, — сказал Шубин и хлопнул ладонью по борту грузовика. — Четыре мешка. Патроны, триста штук, тульские. Пенициллин, две коробки. Бинты. Керосин, две бочки. Это за твою пушнину и за мед, как договаривались. Сверху отдаю бесплатно шесть мешков овса. Это за них.

— Шесть мешков овса, — повторил Панкрат. — На двадцать шесть ртов. До мая.

— До мая далеко.

— Вот именно. — Староста открыл тетрадку, хотя Матвей знал, что тот помнит все наизусть. — Картошки у нас до марта впритык. Муки до февраля, если печь через день. Дров хватит, если никто не будет топить по ночам в два окна. Я каждого из ста сорока двух посчитал. Каждого. Ты мне предлагаешь в феврале выбирать, какие дети едят.

— Я тебе ничего не предлагаю. Я их привез.

— Вот и увози.

Мужик у ближней телеги, широкий, рыжий, с перевязанной кистью, сделал шаг вперед. Женщина рядом схватила его за рукав, но он стряхнул.

— Мы не побираться, — сказал он хрипло. — У меня руки есть. Я плотник. Вон Тимофеич кузнец. Мы работать будем.

— Руки есть у всех, — ответил Панкрат, не глядя на него. — Жрут все ртом.

Рыжий побагровел. Потом вдруг прищурился на Матвея, и лицо у него изменилось.

— Погоди. А я тебя знаю. Ты Горбань. Ты с плотины.

Матвей ничего не сказал.

— Ты на Камской плотине в охране стоял. В ту ночь. — Рыжий обернулся к своим, будто искал свидетелей. — Это он ворота закрыл. Нас там триста человек под воротами было, а он закрыл.

— Гордей, — тихо сказала женщина. — Гордей, не надо.

— Надо! Пусть скажет. Скажи, Горбань, сколько ты тогда народу внутрь пустил? А сколько снаружи оставил?

Матвей слышал, как у него за спиной замер Сенька, который, оказывается, спустился следом за старостой. Слышал, как тикают часы в кармане. Солнце коснулось хребта.

— Сорок, — сказал он. — Внутрь сорок. Больше станция не держала.

— А остальные?

— Остальные утром лежали с инеем на глазах. Ты это хотел услышать?

Гордей открыл рот и закрыл. Женщина потянула его назад, и на этот раз он подался.

Панкрат захлопнул тетрадку.

— Товар разгружаем, — сказал он. — Шофера и Евсей ночуют в нижнем круге, у кузни, как всегда. Остальные уходят.

— Куда? — спросил Шубин.

— На Лисий увал. Там метка на седьмой. Выше, чем у нас.

— На Лисьем увале голый камень. Ни стены, ни крыши. И до него час ходу с детьми. — Шубин бросил окурок и растер сапогом. — Не дойдут они, Панкрат. Ты сам знаешь, что не дойдут.

— Я знаю, что у меня сто сорок два человека. И ни одного лишнего.

Стало тихо. Только котел грузовика посвистывал, остывая. Матвей посмотрел вниз. Серое в долине перестало притворяться неподвижным. Оно поднималось, текло вверх по распадкам, заполняло ельник у подножия. Верхушки елей еще торчали, а стволов уже не было видно.

Он повернулся к Панкрату.

— Второй колокол через десять минут, Панкрат Ильич.

— Я знаю, когда колокол.

— Тогда решай быстрее. Потому что если они уйдут сейчас, они умрут на дороге, на виду у нас. Со стены будет видно. Дети будут видеть.

— А если останутся, умрут в феврале. Только тогда уже вместе с нашими. — Панкрат шагнул к нему вплотную и понизил голос. — Матвей. Ты воротный. Твоя работа двери держать. Моя работа считать. Я посчитал.

— Я тоже посчитал.

— Что ты посчитал?

— Что до февраля пять месяцев. А до стыни десять минут.

Они смотрели друг на друга. Панкрат был старше на двадцать лет и на голову выше, и Матвей видел, как у него дергается веко. Староста не был злым человеком. В первую зиму он отдал свою пайку двум сиротам Кошелевых и ходил по поселку желтый, шатаясь, пока его жена не пришла к Матвею и не попросила силой накормить мужа. Панкрат не был злым. Он просто помнил, как хоронили тех, кто умер в первую весну от голода, потому что тогда никто ничего не считал.

— Верхний круг я не открою, — сказал Панкрат. — Хоть режь.

— И не надо. — Матвей кивнул на длинный сарай у конюшни. — Сенной сарай. Он выше метки. Сено там сухое, стены целые. На ночь поместятся.

— А утром?

— Утром будем говорить. При свете. Со всеми.

— Со всеми, — повторил Панкрат. — Ты понимаешь, что утром тебе все сто сорок два человека скажут то же, что и я?

— Может, скажут. Тогда и выгоним. Утром им до Лисьего увала дойти можно.

Староста долго молчал. Потом раскрыл тетрадку, что-то в ней написал огрызком карандаша и показал Матвею. Там стояло: «Горбань. Под свою голову. 23 сент.».

— Под свою голову, — сказал Панкрат вслух. — Если хоть одна картофелина из верхнего погреба пропадет, отвечаешь ты. Если хоть один из них ночью полезет на стену, отвечаешь ты.

— Понял.

Панкрат развернулся и пошел вверх по тропе, не оглядываясь. Плащ хлопал по голенищам.

— Сенька! — крикнул Матвей. — Бей второй!

Колокол ударил над Кыном, гулко, долго, и эхо ушло вниз, в серое, и не вернулось. Люди из Нижнего Кына пошли к сараю. Никто не сказал спасибо. Гордей прошел мимо Матвея, не повернув головы, только плечо у него дернулось. Женщина, та, что тянула его за рукав, задержалась. Она была молодая, лет двадцати пяти, худая, с острым подбородком. На руках у нее спал ребенок, завернутый в мужской свитер.

— Он не со зла, — сказала она. — У него брат у плотины остался.

— Я знаю, — сказал Матвей. — Там у всех кто-то остался.

— И у вас?

Он не ответил. Она кивнула, будто ответ ее устроил, и пошла за остальными.

Разгружали уже в сумерках, при керосиновом фонаре. Когда последний ящик унесли наверх, старик взял его за локоть и отвел к кузне, где никого не было.

— Разговор есть, Горбань.

— Говори.

Шубин полез за пазуху и достал конверт. Настоящий, бумажный, плотный, запечатанный сургучом. На сургуче стоял оттиск с буквами, и Матвей разобрал только «ГМС Екатеринб».

— Это Панкрату, — сказал Шубин. — Лично в руки. Мне его в Кунгуре дали, а в Кунгур с эстафетой принесли, от метеорологов. Там у них на Ганиной Яме контора сидит, меряют.

— Что меряют?

— Стынь. Где она стоит, на какой высоте. Каждую ночь, по всем точкам, какие остались.

— И что там написано?

— Не знаю. Запечатано. — Шубин посмотрел на него одним своим зрячим глазом. — Но мне на словах передали, для тех, кто на горе живет. Что поднимается она. Не везде, не каждую ночь. Но в среднем поднимается. По два, по три метра за месяц. С августа.

Матвей молчал. Сзади, из сарая, донесся детский плач и сразу стих: кто-то дал грудь или зажал рот.

— Нижний Кын стоял на шестой отметке, — повторил Шубин. — Семь лет стоял. А три ночи назад они проснулись от того, что у Зыряновых в крайней избе собака воет. Выскочили, а в огородах уже бело. Кто спал в нижних избах, те не выскочили. Пятеро.

— Ты поэтому их сюда вел? Не на Лисий увал, не в Кунгур?

— В Кунгуре своих не знают куда девать. А у тебя стена. — Шубин усмехнулся. — Ты думаешь, я добрый, Горбань? Я не добрый. Я вожу соль. Кому я через год буду соль возить, если все горы с людьми уйдут под стынь? Мне нужно, чтобы кто-то жил. Хоть где-то.

— Панкрат тебе на это скажет, что жить должны его сто сорок два.

— Пусть скажет. Ты конверт отдай.

Матвей взял конверт. Бумага была теплая от стариковской груди. Он сунул ее за отворот куртки и поднялся на стену.

Ночь пришла быстро, как всегда в сентябре. Внизу, на площадке у валуна, горел один фонарь на столбе: его жгли каждую ночь, чтобы видеть метку. Белая полоса на граните была хорошо заметна. Стынь стояла под ней ровно, как вода в стакане. Над стынью туман немного курился, и в этой дымке фонарь расплывался желтым пятном.

Матвей сел на лавку у бойницы и не стал спускаться к себе. Варя, наверное, лежала и слушала, не идет ли отец, и завтра будет дуться, что он опять ночевал на стене. Двенадцать лет, самый возраст дуться.

Конверт лежал за пазухой и мешал, как камень.

Он мог бы отнести его Панкрату прямо сейчас. Староста не спал, в его окне наверху до сих пор горела лучина. Мог бы. Но Матвей представлял, как Панкрат сломает сургуч, прочтет, сядет, откроет свою тетрадку и начнет считать заново. И утром, при свете, скажет всем ста сорока двум, что сенной сарай надо освободить. Потому что если стынь поднимается, то каждый мешок овса становится вдвое дороже.

А может, наоборот. Может, скажет, что надо уходить всем. И тогда Нижний Кын станет не лишними ртами, а плотником, кузнецом и мужиками с ружьями, которые умеют жить на новом месте, потому что они это уже сделали.

Матвей не знал, что скажет Панкрат. И не знал, чего боится сильнее.

Около полуночи на лестнице заскрипело. Поднялся Сенька, закутанный в отцовский ватник, с кружкой в руках.

— Мамка кипятку прислала. С шиповником.

— Спасибо. А ты чего не спишь? Не твоя смена.

— Не спится. — Сенька сел рядом, поджал ноги. Ему было четырнадцать, и он очень старался говорить басом. — Дядь Матвей, а правда, что вы на плотине сорок пустили, а остальных нет?

— Правда.

— А почему сорок?

— Потому что станция была на сорок. Воздух, фильтры, еда. Пустил бы пятьдесят, к утру все бы задохнулись. Нам так говорили. Может, врали. Я не проверял.

— А сейчас?

— Что сейчас?

— Сейчас вы проверили. Пустили.

Матвей отпил кипятку. Шиповник был кислый, и от него сводило скулы.

— Сейчас я их в сарай пустил. Это не то.

— А какая разница?

Ответить Матвей не успел. Сенька вдруг перестал смотреть на него и уставился куда-то вниз, за стену, и лицо у него стало неподвижным, как у взрослого.

— Дядь Матвей, — сказал он очень тихо. — А фонарь где?

Матвей повернулся к бойнице.

Столб на площадке стоял на своем месте, и фонарь на нем горел, но горел теперь не желтым пятном над туманом, а тусклым шаром внутри него. Белой полосы на граните видно не было. Серое лежало над ней ровно, неторопливо, и тихо, по ладони, поднималось к нижним воротам. К сенному сараю, где спали двадцать шесть человек.

Матвей вытащил часы. Было двенадцать минут первого. Он вскочил, опрокинув кружку, и кипяток зашипел на мокрых досках.

— Колокол, — сказал он. — Сенька, третий колокол. Бей, пока рука не отвалится.