Глава 1. Корабль под снос

— Подпишите вот здесь, капитан. И здесь. И еще вот тут, где мелко.

Интендант станции Вольск-Дальний говорил так, будто продавал подержанный катер родственнику, которого терпеть не мог. Планшет он держал двумя пальцами, за самый край, словно боялся заразиться опалой через стекло.

Илья Рагозин взял стилус и прочитал то, что было мелко. Пункт сорок один: «Принимающий командир подтверждает, что ознакомлен с техническим состоянием корабля и претензий к Адмиралтейству не имеет».

— Я еще не видел корабль, — сказал он.

— Увидите, — пообещал интендант. — Он никуда не денется. Он уже восемь лет никуда не девается.

За прозрачной стенкой причальной галереи висел в захватах «Упрямый». Крейсер старой серии, длинный и угловатый, с тремя орудийными башнями по хребту и заплатами на броне, которые кто-то закрасил серым не того оттенка. Ходовые огни не горели. На носу еще читались белые буквы бортового номера, а под ними кто-то вывел краской поменьше, от руки: «ПОД СНОС».

Рагозин подписал все три раза и вернул планшет.

— Экипаж на борту?

— Экипаж, — интендант пожевал это слово. — Ну, как сказать. Люди на борту. Сорок два человека по списку, из них тридцать шесть в наличии. Остальные числятся.

Он развернулся и ушел, не отдав чести. Рагозин не стал его окликать. Полгода назад у него был флагманский «Севастьян» и сорок тысяч тонн боевой стали под рукой. Теперь на нем был китель без нашивок за Кассиду, их спороли по приговору суда чести, и под ткань в тех местах, где они были, тянуло сквозняком. Он знал, что это видно всем.

Шлюз «Упрямого» открылся с третьей попытки. Внутри пахло машинным маслом, мокрой изоляцией и табаком, хотя курить на кораблях флота запрещалось уставом двести лет подряд.

В проходе, привалившись к переборке, стоял человек лет шестидесяти в засаленной робе старшины. Седой ежик, нос в красных прожилках, в углу рта самокрутка. Увидев офицера, он не выпрямился, а только переложил самокрутку в другой угол.

— Капитан Рагозин, — сказал человек. Не спросил, а сообщил, как погоду. — Боцман Бражник. Тихон Савельич. Встречаю.

— Вижу, как встречаете.

— А как надо? — Бражник наконец отлепился от переборки. — Строить некого, капитан. Вы, стало быть, тот самый, который у Кассиды?

— Тот самый.

— Ага.

Он оглядел Рагозина сверху вниз, задержался взглядом на темных пятнах на кителе и кивнул сам себе, будто сверил с описанием.

— Пойдемте, покажу хозяйство. Только под ноги смотрите, на третьей палубе решетка гуляет. Мы там Пашку в прошлом месяце вынимали.

— Вынули?

— Частями, — сказал Бражник и, выждав ровно столько, сколько надо, добавил: — Шучу. Ногу сломал. Сидит теперь в медотсеке, врачу нашему в карты проигрывает.

Они шли по кораблю, и корабль говорил о себе сам. Половина плафонов не горела. В оружейной, куда Рагозин заглянул без спроса, пирамида для штурмовых винтовок стояла пустой, а на ее крюках сушились носки.

— Оружие где?

— Сдали при консервации. Нам оставили шесть пистолетов и сигнальную ракетницу. Ракетница, правда, хорошая.

— А орудия?

Бражник остановился. Впервые за весь путь он посмотрел на капитана без усмешки.

— Орудия живые, — сказал он тихо. — Главный калибр живой, все три башни. Хайдари их перебрала своими руками. Снарядов, правда, нет. Но орудия живые, капитан.

Машинное отделение было единственным местом на корабле, где горел весь свет. Реактор гудел низко и ровно, как сытый зверь. У пульта, спиной к двери, сидела на корточках женщина в комбинезоне с опущенным до пояса верхом; рукава были завязаны узлом на талии. Короткие черные волосы, на шее ниже затылка татуировка: штрихкод и номер. Такие ставили в штрафных батальонах, а сводить запрещалось.

— Зара, — сказал Бражник. — Капитан пришел.

— Слышу, — ответила женщина, не оборачиваясь. — Он ходит как на плацу. Каблуком вперед. Тихон, подай тестер. Нет, другой. Синий.

Бражник подал синий. Женщина подключила его к жгуту проводов, поглядела на цифры, выругалась на языке, которого Рагозин не знал, и только потом встала и повернулась.

Ей было лет тридцать пять. Лицо узкое, скулы острые, взгляд тяжелый, оценивающий.

— Инженер-лейтенант Хайдари, — сказала она. — Бывший. Сейчас старшина второй статьи. Тоже бывший, потому что корабль списан и звания у нас, строго говоря, условные.

— У меня тоже, — сказал Рагозин.

Она приподняла бровь.

— Это шутка, капитан?

— Это факт.

Бражник хмыкнул в самокрутку. Хайдари несколько секунд разглядывала Рагозина, потом кивнула на реактор.

— Он вытянет полный ход. Не долго, минут сорок, потом начнет греться. Щиты держат на семьдесят процентов от паспорта. Если хотите знать, где я взяла детали, то лучше не хотите.

— Не хочу, — согласился Рагозин. — Пока.

— Пока, — повторила она, и уголок рта у нее дернулся. — Хорошее слово.

В этот момент по внутренней связи щелкнуло, и молодой, нарочито бодрый голос сказал:

— Мостик вызывает капитана. Капитан, к вам гости. Из Адмиралтейства. С чемоданом.

Бражник и Хайдари переглянулись. Это был короткий взгляд, но Рагозин его поймал: так переглядываются люди, которые знают что-то общее и неприятное.

На мостике было темно, работали только два пульта из восьми. За навигационным сидел веснушчатый парень лет двадцати с рыжими вихрами и ногами на соседнем кресле. Увидев капитана, он ноги убрал, но медленно, с достоинством.

— Мичман Лисицын, — отрапортовал он. — Всеволод. Можно Сева. Навигатор, связист и канонир по совместительству. Гость у второго шлюза, первый у нас открывается с третьего раза, а человек с чемоданом, по-моему, не любит ждать.

— Откуда знаешь, что не любит?

— По камере видно. Лицо такое, — объяснил Сева. — Как у преподавателя, который уже поставил двойку и теперь ищет за что.

Гость оказался гостьей. Молодая женщина в безупречной форме лейтенанта штаба, со светлыми волосами, собранными в тугой узел, и с металлическим кейсом на пристегнутой к запястью цепочке. Лицо правильное и неподвижное, как на плакате.

— Лейтенант Вяземская, Ольга Андреевна, — сказала она и отдала честь по всем правилам, ладонь ровно, локоть на уровне плеча. — Направлена на «Упрямый» старшим помощником командира приказом Адмиралтейства номер четыреста двенадцать. Разрешите подняться на борт?

— Вы уже на борту, лейтенант.

— Разрешите считать, что я поднялась по форме, капитан.

Рагозин посмотрел на нее внимательнее. Двадцать шесть, не больше. Академия с отличием и штаб: сапоги ни разу не ступали на палубу, где гуляет решетка.

— Считайте, — сказал он. — Кто подписывал приказ?

— Контр-адмирал Корф.

Имя упало в тишину шлюза, как гаечный ключ. Рагозин не изменился в лице, он умел это делать, но почувствовал, как кулак сам собой сжался за спиной.

Корф. Лев Аркадьевич Корф, начальник оперативного отдела Адмиралтейства. Человек, который полгода назад у Кассиды передал на «Севастьян» по закрытому каналу приказ открыть огонь по транспорту беженцев, потому что «на борту могут находиться ашурские диверсанты». Человек, чей приказ Рагозин не выполнил. На суде чести Корф сидел в третьем ряду и ни разу не поднял глаз. Записи того канала при расследовании не нашли.

— Контр-адмирал просил передать вам личное, — сказала Вяземская.

— Передавайте.

Она сняла цепочку с запястья, набрала код, и кейс открылся. Внутри лежали пакет с документами и еще один конверт, маленький, из плотной серой бумаги, запечатанный старинным способом, сургучом. На сургуче стоял оттиск: якорь, перечеркнутый молнией. Под оттиском рукой было выведено одно слово: «Гроза».

— Документы о назначении, — сказала Вяземская, передавая пакет. — Маршрут перегона. «Упрямый» идет к станции Тавр-Четыре на границе с Ашурской Державой, для передачи на разборку в местные доки. Срок прибытия девять суток.

— Разборку, — повторил Рагозин. — На границе. Где полгода нет ни одного нашего дока, потому что ашурцы стоят в двух прыжках.

— Я только передаю приказ, капитан.

— Разумеется. А это?

Он кивнул на серый конверт.

— Вскрыть по сигналу «Гроза» из Адмиралтейства. — Вяземская протянула конверт и впервые запнулась, совсем чуть-чуть. — Не раньше. Контр-адмирал просил повторить дословно: «Капитан Рагозин любит нарушать приказы, но этот ему нарушать не советую».

Рагозин взял конверт. Сургуч был свежий, еще пах воском.

— Он сам вам это сказал? Лично?

— Да.

— И как он при этом выглядел?

Вяземская помедлила.

— Он улыбался, капитан.

— Ваша каюта третья по левому борту, лейтенант. Там, кажется, есть дверь. Ужин в восемнадцать ноль ноль.

Вяземская пошла по коридору, держа спину так, будто несла на голове книгу. Корф ничего не делал просто так. Шпионить за тем, кого уже уничтожил, ему незачем. Значит, девочка из штаба нужна здесь для чего-то другого.

Он спрятал серый конверт во внутренний карман кителя, туда, где раньше под тканью лежала наградная планка.

Вечером, когда экипаж расселся в кают-компании, капитан встал у торца стола. Разговоры смолкли не сразу.

Рагозин оглядел их. Штрафники с номерами на шеях. Разжалованный за драку с офицером морпех с переломанным носом. Бражник, который тридцать лет назад был лучшим боцманом флота, а потом его крейсер погиб, а он нет. Сева, которого выгнали из Академии за взломанный учебный симулятор и выпускной бой, пройденный быстрее рекорда сына заместителя министра.

И Вяземская, прямая и чистая, одна в конце стола, перед нетронутой тарелкой.

— Меня зовут Илья Рагозин, — сказал он. — Полгода назад я командовал флагманом Третьей эскадры. Сейчас я командую вами. Вы все знаете почему. Я не выполнил приказ и сделал бы это еще раз.

Кто-то в дальнем конце присвистнул. Бражник, не поднимая головы от тарелки, перестал жевать.

— Нам приказано отвести «Упрямый» к Тавру-Четыре и сдать на металл, — продолжил Рагозин. — Девять суток хода. Я думаю, что это не весь приказ. Я думаю, что нас туда ведут не для того, чтобы разрезать. Я пока не знаю, для чего. Поэтому с сегодняшнего вечера корабль переходит на боевое расписание.

— Какое расписание, капитан, — сказал морпех с переломанным носом, негромко, но так, что услышали все. — У нас шесть пистолетов. Нам бы до Тавра дотащиться, а там хоть на металл, хоть на гвозди. Мы свое отвоевали.

— Как тебя зовут?

— Гарин. Бывший сержант.

— Бывший, — сказал Рагозин. — Здесь все бывшие, Гарин. Я тоже. Разница между нами только в том, что я еще не решил, что отвоевал. А ты, кажется, решил за всех. Не надо за всех.

Гарин сжал челюсти, но промолчал. Хайдари, которая сидела рядом с ним, положила ладонь ему на плечо, и он отвел взгляд.

После ужина Рагозин поднялся на мостик и сел в капитанское кресло. Оно скрипнуло.

Он достал серый конверт и повертел в руках. Сургуч, якорь, молния. «Гроза». Можно было вскрыть прямо сейчас. Никто бы не узнал.

Почти никто.

Он положил конверт в сейф капитанской консоли и набрал новый код. Сейф щелкнул.

— Капитан.

Вяземская стояла в дверях мостика. Без кителя, в форменной рубашке, волосы все так же в узле. В руке она держала планшет.

— Не спится, лейтенант?

— Я изучала штатное расписание, — сказала она. — В нем ошибка. По документам на борту сорок два человека. Я обошла корабль, пока все ужинали. Я насчитала тридцать пять за столом и одного в медотсеке, со сломанной ногой. Итого тридцать шесть, как у интенданта. А если верить датчикам жизнеобеспечения, сейчас на борту дышит тридцать семь.

Рагозин повернулся к ней.

— Тридцать семь, считая вас и меня?

— Не считая, капитан. Я вычла.

Она помолчала и добавила, уже тише, без плакатной правильности:

— И еще. Я не уверена, что должна вам это говорить. Но меня не предупреждали, что на корабле будет кто-то лишний. Меня предупреждали о многом. Об этом нет.

— О чем еще вас предупреждали?

Вяземская открыла рот и закрыла. Подбородок у нее дрогнул и снова встал ровно.

— Спокойной ночи, капитан.

Она ушла. Рагозин посидел еще минуту, потом включил внутреннюю связь.

— Машинное.

— Слушаю, — голос Хайдари был бодрым, будто она не собиралась спать вовсе.

— Зара, у нас на борту кто-то лишний. Датчики показывают на одного человека больше.

Пауза. Потом Хайдари сказала совсем другим голосом, медленным и осторожным:

— Капитан, спуститесь ко мне. Лучше сами. И лучше, чтобы никто не видел.

Она ждала его у технического люка на нижней палубе, за реакторным отсеком, там, где проходили кабельные трассы. В руке у нее был фонарь. Бражник стоял рядом, трезвый, с незажженной самокруткой.

— Я лезла по трассе щитов, — сказала Хайдари. — Искала, почему седьмой контур проседает. Нашла.

Она посветила в открытый люк. Между кабелями, прижатая к внутренней обшивке корпуса, стояла плоская черная коробка размером с книгу. Новая, без пыли. На боку мигал крохотный зеленый огонек. К коробке тянулся тонкий кабель, подключенный напрямую к главной антенне.

— Это не наше, — сказала Хайдари. — Я знаю на этом корабле каждый болт. Три дня назад, когда я последний раз здесь лазила, этого не было.

— Три дня назад, — повторил Рагозин. — В тот день, когда приказ о моем назначении подписали.

— Я сняла кодировку, — продолжила Хайдари, и голос у нее стал совсем плоским. — Это транспондер, капитан. Опознавательный маяк. Он пока молчит, ждет сигнала. А когда включится, будет сообщать всем, кто слушает, что наш корабль называется «Сарган». И что приписан он к Ашурскому флоту.

Бражник наконец чиркнул зажигалкой, но так и не прикурил. Огонек дрожал у него в пальцах.

— Нас не на металл ведут, — сказал он. — Нас на войну ведут, капитан. Чтобы было с чего начать.

Где-то над ними, в темноте кабельной трассы, тихо звякнул металл. Так звенит решетка, если на нее встать осторожно, чтобы тебя не услышали.