Глава 1. Пустоцвет берет клещи

Ведро ледяной воды прилетело ему в лицо ровно в тот момент, когда он собирался умереть второй раз.

— Вставай, пустоцвет! Солнце уже над колокольней, а горн холодный, как сердце моей тещи!

Геннадий Кравцов, сварщик шестого разряда, сорок четыре года, двадцать три из них на трубах, сел и закашлялся. Вода текла за шиворот. Последнее, что он помнил, был магистральный газопровод под Череповцом, стык на восьмисотой трубе, хлопок и белый свет, который залил маску изнутри.

Сейчас над ним стоял бородатый мужик в кожаном фартуке и держал пустое ведро так, будто собирался надеть его кому-нибудь на голову.

— Ну? — Бородач пнул солому. — Или тебе, Ивко, еще и пирог в постель подать?

«Ивко», отметил Гена. Хорошо. Хоть имя сказали.

Он поднял руки к глазам. Руки были тонкие, мальчишечьи, с обгрызенными ногтями и свежим ожогом на запястье. Ни одного его шрама. Чистый лист.

— Мастер Бородей, он опять руки разглядывает, — сказал кто-то сбоку, лениво и с удовольствием. — Может, ищет, куда искра подевалась?

Гена повернул голову. У наковальни, прислонившись к ней плечом, стоял рослый парень лет двадцати, светловолосый, в хорошей рубахе, на которой не было ни одной прожженной точки.

— Грыня, не зуди, — буркнул Бородей. — Лучше скажи, где угля мешок, что вчера привезли.

— Так Ивко принимал. — Грыня развел руками. — Я-то при чем.

Гена посмотрел на угол, где, по логике любой мастерской, должен был стоять уголь. Угол был пуст. Зато под верстаком, аккуратно задвинутый, темнел мешок. Мокрый снизу. Кто-то очень старательно полил его водой.

Он не стал ничего говорить. Объекты научили простому правилу: сначала разберись, кто на участке главный дурак, а потом уже открывай рот.

— Вон он, — сказал Гена и вытащил мешок. Голос вышел ломкий, чужой, на полтона выше привычного. — Подмок только.

Бородей глянул на мешок, потом на Грыню, потом снова на мешок.

— Подмок, — повторил он. — Ну конечно. Все у нас подмокает. Слушайте оба. Колесная ось городского головы треснула пополам. Голова завтра к полудню едет в Вышград на смотр, и ось должна быть под каретой. Целая. Не то гильдия спросит с меня двенадцать серебряков долгу разом, а не к Осенинам, как договаривались. И кузня уйдет. Всем ясно, куда она уйдет?

Грыня скромно опустил глаза. Гена запомнил и это.

— Мастер, так ведь ось сваривать надо, — сказал Грыня. — А сварка у нас третий раз не держит. Железо старое, болотное. Может, уж сразу новую ковать?

— Из чего ковать? Из твоих обещаний? — Бородей сплюнул. — Попробую еще раз. Ивко, раздувай. И ради всех Небесных Кузнецов, не усни на мехах.

Ось лежала на полу, две половинки, толстые, в руку взрослого человека, с рыжей коркой на изломе. Гена присел рядом, провел пальцем по трещине. Излом был зернистый, крупный, с темными пятнами шлака. Кто-то грел, стучал, а железо не схватывалось.

Мешок с углем пришлось разрывать и выбирать сухой сверху. Гена ссыпал его в горн, подложил щепу, и тут Бородей сделал то, от чего у сварщика шестого разряда по спине пробежал холодок.

Мастер положил ладонь на наковальню. На боку наковальни, под слоем копоти, был выбит знак, похожий на перевернутую вилку. Бородей закрыл глаза, что-то шепнул, и знак засветился тускло-оранжевым, как спираль старой электроплитки. Через миг в горне сама собой занялась щепа.

— Искра, — сказал Бородей, не открывая глаз, и в этом слове была гордость пополам с похмельем. — Хоть на это еще гожусь.

Гена стоял с открытым ртом. Грыня посмотрел на него с жалостью.

— Не пялься, пустоцвет. Тебе все равно не светит. У вашего рода искра через колено не прыгает, а прямо в землю уходит. Отец твой пустой был, и дед, и ты такой же.

— Грыня, — сказал Бородей. — Еще слово, и будешь сам меха качать.

Грыня замолчал, но улыбаться не перестал.

Гена взялся за рукоять мехов. Тело помнило это движение лучше него: руки сами нашли ритм, плечи сами подались вперед. Угли загудели. Бородей сунул концы оси в огонь, подождал, вынул, посмотрел на цвет.

— Готово, — сказал он.

«Не готово», сказал про себя Гена. Железо было ярко-вишневым, до сварочного жара ему было еще греть и греть. Такое не срастется, хоть молитвы читай.

Бородей свел концы на наковальне, ударил. Раз, другой. Железо звякнуло и разошлось, как два поссорившихся соседа.

— Проклятое болото! — Мастер швырнул молот на пол. — Третий раз!

— Четвертый, — поправил Грыня.

Бородей сел на чурбак и закрыл лицо руками. Плечи у него опустились.

— Мастер, — сказал Гена. — Можно я попробую?

— Ты? — Грыня даже отлип от наковальни. — Ты молот поднимешь, у тебя пупок развяжется.

— Не молот. — Гена облизал пересохшие губы. Сейчас нужно было говорить быстро и так, чтобы поверили. — Мастер, оно не держит, потому что грязное. На изломе окалина. Ее надо счистить до блеска, а потом не дать железу снова закиснуть, пока греется. Посыпать чем-то, что корку в стекло превращает. И греть дольше. До белого. Чтоб искры летели, как от бенгальского огня.

— От какого огня? — не понял Бородей.

— Как от праздничного. — Гена махнул рукой. — Неважно. У вас песок есть? Чистый, речной, белый?

Бородей медленно отнял руки от лица.

— Песок есть. В бочке, для литейных форм. — Он прищурился. — Ты где такому научился, Ивко? Ты ж третий год у меня, а я от тебя больше двух слов подряд не слышал.

Вопрос был правильный, и Гена на него ответа не приготовил.

— Во сне видел, — сказал он честно. Ну почти честно.

— Во сне, — повторил Грыня и захохотал. — Мастер, да он головой ударился, когда вы его водой будили! Пусть лучше за углем сходит, пока совсем не спятил.

Дверь кузни хлопнула. На пороге стояла девчонка лет шестнадцати с корзиной за плечами, в мужских штанах, подвязанных веревкой, с лицом, перемазанным сажей так густо, что на нем выделялись только глаза, серые и очень злые.

— Кто мне мешок испортил? — спросила она с порога. — Бородей, я тебе вчера сухой уголь отдала. Сухой! А мне сейчас Мартыниха говорит, что твой подмастерье по всему рынку треплется, будто Веська Угольщица сырой товар возит!

— Я не трепался, — сказал Гена.

— Не ты. — Веська ткнула пальцем в Грыню. — Вот этот. Мне его язык хорошо известен, он у него длиннее, чем мои долги.

Грыня покраснел пятнами.

— Ты за словами следи, углежогова дочка.

— А ты за мешками. — Она перевела взгляд на ось, на опрокинутый молот, на Бородея. — Опять ось? Голова вчера на рынке грозился, что если не будет, он тебе кузню вместе с горном в залог впишет.

— Песок неси, — вдруг сказал Бородей и поднялся. — Ивко, песок из бочки. Будет тебе праздничный огонь. Сломаешь ось окончательно, так она и так сломана. Хуже не будет.

— Будет хуже, — сказал Грыня тихо. — Мастер, если пустоцвет железо пережжет, его в дело уже не пустишь. Совсем пропадет. Я дядьке в гильдии…

— Ты дядьке в гильдии и так все расскажешь, — перебил Бородей, и голос у него был ровный и неприятный. — Я знаю. Неси песок, Ивко.

Гена принес песок. Руки дрожали, но не от страха.

Сначала пришлось чистить. Он зажал половинку оси в тиски, взял грубый напильник, потом камень. Железо визжало. Грыня стоял рядом и комментировал, как спортивный диктор на похоронах.

— Смотрите, он его гладит. Мастер, он ось гладит. Может, ей еще колыбельную спеть?

— Можешь спеть, — не оборачиваясь, сказал Гена. — Только держи ритм, а то она сбивается.

Веська фыркнула в кулак. Бородей не улыбнулся, но уголок рта у него дернулся.

Когда изломы заблестели серо и чисто, Гена скосил оба конца на клин, чтобы при ударе шлак выдавливало наружу, а не запирало внутри.

— Зачем скосил? — спросил Бородей.

— Чтобы грязь выходила. Если торцы плоские, она остается в середке, и шов гниет. А так она вытечет, как… — Гена поискал слово. — Как сок из раздавленной сливы.

— Мехи, — сказал Гена. — Мне нужен ровный жар. Долгий.

Веська опередила Бородея. Сбросила корзину, поплевала на ладони и взялась за мехи так, будто всю жизнь только этим и занималась.

— За мешок мне потом отдашь, — сказала она Гене вполголоса. — Не деньгами. Скажешь при всем рынке, что уголь сухой был.

— Скажу, — пообещал он.

— Посмотрим. Вы, Ивки, все обещать горазды.

Угли разгорелись до белого, до того гула, от которого закладывает уши. Гена сунул концы в огонь, посыпал песком. Песок сначала лежал серым налетом, потом потемнел, потом поплыл тонкой стеклянной пленкой, и под этой пленкой железо стало наливаться цветом. Вишневый. Алый. Оранжевый. Соломенный. Гена ждал мига, когда поверхность начнет блестеть мокро, как масло на сковородке, и с нее сорвутся первые яркие звездочки.

— Горит! — ахнул Грыня. — Мастер, он жжет его! Смотрите, искры!

— Так и надо, — сказал Гена. — Молотобоец нужен. Мастер, бейте, когда скажу. Не сильно сначала. Сначала часто и легко, потом сильнее.

Бородей молча поднял молот. Гена выхватил концы клещами, свел на наковальне клин к клину.

— Давай!

Первый удар был мягкий, почти ласковый. Из шва брызнуло желтым стеклом, пошипело на полу. Второй, третий. Железо под молотом дрогнуло и перестало быть двумя кусками.

— Еще. Сильнее. Теперь по краям.

Бородей бил, будто впервые слушал, как поет его собственная наковальня.

Потом ось лежала на наковальне, остывая от оранжевого к вишневому, от вишневого к темному. Шов на ней был почти не виден.

Бородей взял ее обеими руками, поднял и со всей силы ударил о край наковальни. Гена вздрогнул. Ось звякнула чисто, на одной ноте, и не разошлась.

— Держит, — сказал Бородей. — Святые угли. Держит.

Веська выпустила рукоять мехов и вытерла лоб, размазав сажу еще шире.

— Ну, Ивко, — сказала она. — Ну ты даешь. Я думала, у тебя в голове только каша и мух ловить.

— Мух ловить тоже умею, — сказал Гена. — Но не при людях.

Она засмеялась, коротко и хрипло, и отвернулась к корзине, но он успел заметить, как она быстро посмотрела на него еще раз, уже по-другому.

Грыня стоял у стены. Лицо у него было белое, а губы сжаты в нитку. Кузня, которую он уже мысленно приколачивал к своему имени, только что стала на двенадцать серебряков дальше.

— Повезло, — сказал Грыня. — Во сне он видел. Мастер, а вам не странно, что пустоцвет вдруг знает то, чего вы не знаете? Дядька говорит, так бывает, когда в человека чужое вселяется. Из-под Черной Межи.

— Твой дядька много чего говорит, — ответил Бородей, но в голосе у него уже не было прежней уверенности. Он посмотрел на Гену долгим, тяжелым взглядом. — Ладно. Везите ось голове. Грыня, ты повезешь. И скажешь, что ее Бородей сварил. Понял? Бородей.

— Понял, — сказал Грыня. Взял ось, прижал к груди, как младенца, и вышел, не взглянув на Гену. Дверь за ним хлопнула сильнее, чем стоило.

— Ты не думай, что я тебя обделил, — сказал Бородей, глядя в пол. — Если голова узнает, что ось пустоцвет варил, он ее назад приволочет и потребует, чтоб переделали. Люди такие. Им без искры не верится.

— Я понимаю, — сказал Гена.

— Понимаешь, — хмыкнул мастер. — Вчера не понимал ничего, а сегодня все понимаешь. — Он помолчал. — А про Черную Межу Грыня зря брякнул. За такие слова в городе людей в колодки ставят, а потом разбираются. Держи язык за зубами, Ивко. И во сне поменьше смотри.

Он вытер руки о фартук и ушел в дом, в заднюю дверь.

Веська закинула корзину на плечи.

— Про рынок не забудь, — сказала она. — Послезавтра. Ярмарочный день.

— Не забуду.

— И это. — Она замялась у двери, крутанула пальцем прядь, выбившуюся из-под платка. — Грыня тебе сегодняшнего не простит. У него дядька Сыч в гильдии смотрителем. Сыч за этой кузней третий год ходит, как кот вокруг сметаны. Ты, Ивко, если что… Ну, у нас на выжигах всегда место есть. Уголь жечь много ума не надо.

— Спасибо.

— Не за что пока. — Она вышла.

Гена остался один. В кузне было тихо, только остывающий горн потрескивал, и где-то под крышей возилась ласточка. Он сел на солому и позволил себе наконец подумать.

Он умер. Под Череповцом, на трубе, в маске. Жена, наверное, уже знает.

А он здесь. В теле тощего мальчишки, которого все называют пустоцветом, в кузне, которую через месяц отберут за долги.

Гена посмотрел на наковальню. Перевернутая вилка на ее боку давно погасла, копоть снова легла на нее тусклым слоем. Он потер знак рукавом. Под вилкой, мелко, почти стерто, было выцарапано что-то еще.

«Дуга не грех. Грех ее бояться. Ярош».

Гена долго смотрел на эту надпись. Потом поднялся и, не очень понимая зачем, взял с верстака два железных прутка. Обычных, тонких, для гвоздей. Ладони вспотели.

На трубе все было просто. Держатель, электрод, масса, двести ампер, дуга. Здесь сварочника не было. Здесь был только он, чужие руки и знак на наковальне, который светился, когда мастер шептал.

Он свел прутки кончиками почти вплотную. Не касаясь. Представил, как делал это тысячу раз: легкое чирканье, треск, и между металлом вспыхивает синее, злое, живое солнце.

Сначала ничего не было. Потом в пальцах закололо, как от отсиженной ноги. Потом закололо в локтях, в плечах, в затылке. Что-то теплое и тяжелое поднялось из живота, прошло по рукам и сорвалось с кончиков прутков.

Треск был такой, что ласточка под крышей вылетела в окно. Между прутками вспыхнула дуга. Синяя, ослепительная, в палец длиной. Настоящая. Гена зажмурился, но свет пробил и сквозь веки. Прутки загудели, один конец потек каплями и упал на пол, прожег солому.

Он разжал пальцы. Дуга погасла. На полу дымилась черная дыра.

— Вот оно как, — сказал за его спиной сухой, незнакомый голос. — А Грыня говорил, враки.

Гена обернулся. В дверях кузни стоял невысокий пожилой человек в сером суконном кафтане с медной бляхой гильдии на груди. Узкое остроносое лицо, круглые желтоватые глаза, и смотрели они не на Гену, а на дыру в соломе.

— Меня Сычом зовут, парень, — сказал он и вошел, аккуратно притворив за собой дверь. — Смотритель Вышградской гильдии. А то, что ты сейчас сделал, у нас сорок лет как запрещено под страхом каторги. Садись. Поговорим, пока твой мастер не вернулся.