Глава 1. Раздел третий, строка сорок два
— Подписывай, Тарр, и можешь идти обедать, — сказал кто-то над самым ухом. — Магистр ждет.
Перо было уже в руке. Настоящее, гусиное, с обгрызенным кончиком, и с него на бумагу наползала черная капля. Вера Андреевна Сомова, главный сметчик с двадцатилетним стажем, успела подумать три вещи: что она не грызет перья, что последнее, что она помнит, это мокрая лестница на объекте в Люберцах и чей-то крик «Андревна, держись!», и что подписывать документ, который не читала, нельзя. Ни при каких обстоятельствах. Даже если ты, кажется, умерла.
Она отвела руку. Капля шлепнулась на край стола, мимо листа.
— Тарр, — повторил голос с нажимом. — Ты заснула?
Голос принадлежал круглому человеку в коричневом кафтане, туго застегнутом на животе. Выражение лица у него было как у прораба за день до сдачи объекта. Вера это выражение знала лучше, чем собственное отражение. Кстати, об отражении.
К чернильнице было прислонено круглое зеркальце в оловянной оправе. Из него смотрела девица лет девятнадцати: веснушки, острый подбородок, рыжеватые волосы в тугом узле и глаза, полные такой паники, что Вера машинально сделала лицо попроще. Девица в зеркале тоже сделала лицо попроще.
Спокойно, велела себе Вера. Паниковать будем после обеда.
— Простите, мэтр, — сказала она, и голос прозвучал выше и тоньше, чем надо. — Голова закружилась.
Слово «мэтр» выскочило само, а за ним всплыло остальное, пятнами, как масло на воде. Мэтр Броссар, старший писарь казначейства, добрый и трусоватый. Академия Трех Ключей. Адептка второго курса Лина Тарр, стипендиатка, отрабатывает учебу писарской работой, потому что платить нечем. Глубже было темно.
— Голова у нее, — вздохнул Броссар. — У всех голова. Подписывай и иди.
— А это что? — спросила Вера и подвинула к себе лист.
— Смета, Тарр. Восстановление Северной башни. Ты ее вчера сама переписывала набело.
— Кто должен подписать?
— Составитель, — Броссар ткнул пухлым пальцем в размашистую подпись с петлей, — казначейство в моем лице и сверяющий писарь. То есть ты. Третья подпись, и хранилище отпустит золото. Тарр, ну что ты как в первый раз?
Вера не стала уточнять, что именно в первый.
Лист, сложенный втрое, был исписан красивым круглым почерком. Линин, поняла Вера. То есть теперь ее. Пальцы сами нашли то место, откуда в любой смете начинается правда: итог. Четыре тысячи двести сорок золотых крон. Она не знала, сколько здесь стоит хлеб и почем нынче камень. Зато знала, как устроена смета. Любая. Хоть на коровник, хоть на башню магической академии.
— Тарр, — очень тихо сказал Броссар. — Он смотрит.
У окна, спиной к свету, стоял мужчина. Высокий, в темно-сером камзоле без украшений, только тонкая серебряная цепь на шее. Лет тридцати пяти, прикинула Вера тем взглядом, каким оценивают заказчика: будет скандалить или сразу судиться. Резкие скулы, коротко остриженные темные волосы. Он смотрел в окно, туда, где над крышами чернел обгоревший остов башни, и постукивал двумя пальцами по подоконнику. Ровно, как метроном.
Память Лины подсунула имя с таким испуганным рывком, что у Веры екнуло под ребрами. Магистр Кайрен Весс, кафедра зодческой магии. Тот, кто может отчислить адептку одной строчкой в ведомости и не заметить.
— Комиссия из столицы через двенадцать дней, — прошептал Броссар. — Если на башне не будет хотя бы лесов, ректору голову снимут, а ректор снимет наши. Подписывай.
— Минуту, — сказала Вера и начала читать.
Слова были другие. Вместо бетона «камень серый тесаный, из Ольховых каменоломен». Вместо арматуры «чары скрепления, мера». Вместо крана «левитационный круг, наем с магом-оператором, сутки». Но цифры вели себя точно так же, как в Люберцах. Кладка стен, девяносто кубических саженей: похоже на правду. Перекрытия, пять ярусов: тоже. Чары скрепления в разделе «Кладка», сорок мер, «включая перекрытия и своды». И отдельно, в разделе «Перекрытия», еще сорок мер, «скрепление перекрытий».
Кончики пальцев знакомо закололо. Как у охотничьей собаки, которая учуяла.
Доставка камня: триста телег по двенадцать крон.
— Мэтр Броссар, а Ольховые каменоломни далеко?
— Да за мельницей. Две версты. Тарр, ты что делаешь?
— А двенадцать крон за телегу это много или мало?
— Это грабеж, — сказал Броссар не думая и тут же покосился на окно. — То есть. Смотря какая телега.
Пальцы у окна перестали стучать.
Вера дочитала до конца. Непредвиденные расходы, пятнадцать процентов поверх итога. А в самом итоге, мелким почерком, будто стесняясь, уже сидела строка «резерв на непредвиденные работы». Резерв на резерв. Так делали молодые сметчики, когда боялись, что не хватит, и старые, когда знали, куда осядет излишек.
Она положила перо на подставку. Аккуратно, чтобы не капнуть.
— Я не могу это подписать.
За стеной скрипнула дверь. Броссар смотрел на нее, как смотрят на внучку, которая лезет пальцами в розетку. Розеток тут не было, но выражение было именно такое.
Магистр Весс повернулся от окна. Глаза у него оказались светлые, почти прозрачные, серо-зеленые, и от этого взгляд казался еще холоднее. Он пересек комнату в четыре шага и остановился у стола. От него едва заметно пахло гарью, как от человека, который все утро провел на пожарище.
— Повторите, адептка.
— Я не могу подписать эту смету, магистр.
— Почему?
Можно было сказать «плохо себя чувствую», вернуться завтра, разобраться, где она и что с ней. Двадцать лет назад Вера так бы и сделала. Двадцать лет назад она и подписала бы не глядя, а потом полгода ходила бы по прокуратурам свидетелем.
— Потому что в ней ошибки.
Броссар издал звук, похожий на писк прищемленной мыши. Весс только чуть приподнял бровь.
— Вы переписывали ее вчера своей рукой. Вчера ошибок не было?
— Вчера я переписывала, — ответила Вера. — Сегодня читаю. Это разная работа.
Он взял смету двумя пальцами, как берут чужое письмо.
— Покажите.
— Раздел второй, строка восемнадцать. Чары скрепления несущих конструкций, включая перекрытия и своды, сорок мер. Раздел третий, строка сорок два. Скрепление перекрытий, сорок мер. Перекрытия посчитаны дважды.
Он нашел одну строку, потом другую. Лицо осталось спокойным, как стена, и Вера отметила про себя, что это плохой знак. Когда заказчик краснеет и орет, с ним можно работать. Когда молчит, значит, считает.
— Это разные чары, — сказал он наконец. — Одни держат кладку, другие балки. Вы на втором курсе, адептка Тарр, вы должны были это проходить.
— Тогда уберите из восемнадцатой строки слова «включая перекрытия». Если они там не лишние, лишняя строка сорок два. Одно из двух, магистр. Сколько стоит мера чар скрепления?
— Одиннадцать крон.
— Четыреста сорок крон одной строкой. Дальше доставка. Две версты, триста телег по двенадцать крон.
— Камень тяжелый.
— Камень тяжелый, — согласилась она. — А сколько ходок в день сделает лошадь на две версты? Шесть? Восемь? Сколько стоит телега с возчиком на целый день?
— Понятия не имею, — ледяным тоном сказал Весс. — Я маг, а не возчик.
— Я тоже. Но мэтр Броссар имеет понятие, и он только что сказал слово «грабеж».
Броссар посерел.
— Я, магистр, не в том смысле...
— Помолчите, мэтр, — сказал Весс, не глядя на него. Он смотрел на Веру так, как смотрят на механизм, который вдруг заработал не по чертежу. — Что еще?
— Резерв. Строка шестьдесят, внизу, мелко. И пятнадцать процентов поверх итога. Два раза заложен запас на одно и то же, это еще около пятисот крон. Я не знаю здешних цен на камень и на левитационный круг. Может быть, там все честно. Но то, что вижу глазами, я вижу. Около полутора тысяч крон стоят в этой бумаге не на своих местах. И своей подписи под этим я не поставлю.
Голос девятнадцатилетней Лины Тарр дрожал бы. Голос Веры Сомовой, которая однажды двадцать минут объясняла замминистра, почему подрядчик посчитал разгрузку песка трижды, не дрожал. Как выяснилось, из чужого горла тоже.
Весс положил смету на стол и медленно разгладил сгиб. Вблизи Вера увидела его руки: на правой ладони свежий ожог под полоской бинта, на указательном пальце старый белый шрам, похожий на букву «Г».
— Вы понимаете, адептка, — сказал он тихо, — что обвиняете в воровстве магистра кафедры?
— Нет. Я говорю, что в смете ошибки. Кто их сделал и зачем, я не знаю. Писарь, помощник. Или вы устали. Вы ведь всю ночь были на пожаре.
Уголок его рта чуть дернулся. Не улыбка. Что-то рядом.
— Черновой расчет делал секретарь кафедры. Набело подписывал я.
— Значит, подписали не читая, — сказала Вера. — Бывает. Я много раз такое видела.
— Много раз, — повторил Весс. — На втором курсе.
— В казначействе быстро взрослеешь.
Весс впервые посмотрел на Броссара, и старший писарь попытался спрятаться за конторкой, что при его комплекции было безнадежно.
— Мэтр, адептка Тарр всегда была такой разговорчивой?
— Н-нет, магистр. Тихая была. Она вчера в архиве с лестницы упала. Головой, кажется, стукнулась. Может, от этого?
С лестницы, повторила про себя Вера. Значит, у них с Линой одна лестница на двоих. Смешно не было совсем.
Весс снова повернулся к ней, и по коже скользнул легкий холодок, как от сквозняка, хотя окно было закрыто. Прошел по лицу, по шее, по рукам на столе и исчез. Магистр прищурился.
— Вы в своем уме, адептка?
— Абсолютно. Проверили?
— Проверил. — Он не стал отпираться, и это было неожиданно. — Ни чар подчинения, ни морока, ни зелья. Просто упрямая девица, которая считает себя умнее кафедры.
— Не умнее. Внимательнее. На сегодняшний день.
Он смотрел на нее еще несколько секунд. Потом сел на край соседнего стола, сложил руки на груди и спросил почти спокойно:
— Хорошо. Допустим, вы правы. Через двенадцать дней здесь комиссия. Если башня будет стоять головешкой, академию лишат королевского патента на зодческую магию. Кафедра закроется, сорок адептов пойдут доучиваться в провинцию, если их там возьмут. Ваша стипендия, кстати, тоже держится на этом патенте. Переписать смету и заново собрать подписи это неделя. У меня нет недели.
Вот это уже было похоже на разговор. Он не давил званием, он показывал свою правду, и правда была честной: срок, комиссия, сорок человек. Вера сама двадцать раз стояла на его месте, по другую сторону стола.
— Не надо переписывать все. Вычеркнуть строку сорок два и резерв внизу, пересчитать итог, заверить исправления вашей подписью и подписью мэтра. Полчаса. Телеги пока пусть останутся. Но завтра я хотела бы увидеть договор с возчиками. И саму башню.
— Башню, — повторил Весс.
— Смета без осмотра объекта это гадание на кофейной гуще.
Броссар беззвучно пошевелил губами, повторяя незнакомое слово. Весс не переспросил. Он встал, сложил смету по сгибам и спрятал за отворот камзола.
— Нет. Вычеркивать я ничего не буду. Если в документе моей кафедры ошибка, я хочу знать, откуда она взялась, прежде чем подписываться второй раз. Мэтр Броссар, отметьте в журнале, что смета отозвана составителем для проверки.
Броссар торопливо потянулся к толстой книге в кожаном переплете.
— А вы, адептка Тарр, — Весс уже шел к двери, — завтра в восемь будете у Северной башни. Возьмите с собой свою внимательность на сегодняшний день.
— А если я права?
Он обернулся на пороге. Свет из коридора падал ему в спину, и лица было не разглядеть, только прозрачные глаза.
— Если вы правы, я хочу знать, кто на моей кафедре умеет считать лучше меня и тратит это умение на сорок мер лишних чар. А если ошибаетесь, вы будете отчислены до обеда. Прошение ректору я подам лично. Спокойной ночи.
— Сейчас полдень, — сказала Вера.
— Для вас это, возможно, последний спокойный день, — ответил магистр Весс и закрыл дверь.
Броссар медленно опустился на табурет и вытер лоб клетчатым платком.
— Лина, — сказал он совсем другим голосом, по-домашнему. — Девочка. Что ж ты наделала.
— Работу свою. Мэтр, вы правда думаете, что двенадцать крон за телегу это грабеж?
Броссар посмотрел на дверь. На окно. На нее.
— Я думаю, — сказал он шепотом, — что в прошлом году кафедра чинила западную галерею и возили камень оттуда же. По четыре кроны. А еще я думаю, что мне шестьдесят два года и через три года пенсия. И тебе советую думать о стипендии, а не о чужих телегах. Иди обедать.
Он уткнулся в журнал, и перо заскрипело так, будто писарь хотел процарапать бумагу насквозь.
Вера не пошла обедать. Когда Броссар унес журнал в соседнюю комнату, она осталась одна. Надо было, наверное, заплакать, как положено приличной попаданке, и подумать о сыне в Люберцах. Сын взрослый, двадцать шесть, разберется. А плакать она разучилась осенью восьмого года, когда за один месяц рухнули банк со всеми ее деньгами и брак.
Поэтому она сделала то, что умела. Начала инвентаризацию.
На спинке стула висела форменная накидка адептки, темно-синяя, с серебряным ключом на груди. Локти протерты и аккуратно заштопаны. Лина Тарр была бедной и аккуратной, и Вера почувствовала к ней что-то вроде нежности.
Верхний ящик стола: огрызки перьев, сургуч, ленточка для волос, записка «сдать ведомость до пятницы». Средний: пачка переписанных ведомостей. Нижний был заперт.
Вера подергала ручку и вспомнила, что под воротом у Лины все время что-то висит на шнурке, чувствуется, как чужой крестик. Она вытянула шнурок. Маленький медный ключ.
Замок щелкнул мягко, будто его часто открывали.
В ящике лежал один-единственный лист, сложенный втрое. Вера развернула его и не сразу поняла, что видит. Потом поняла. Руки у нее не дрогнули, у Веры Сомовой они дрожали редко. Дрогнуло что-то внутри.
Это была смета. Та же самая. Кладка, перекрытия, сорок мер во втором разделе и сорок в третьем, триста телег по двенадцать крон, итог четыре тысячи двести сорок. Круглый почерк Лины Тарр. Внизу размашистая подпись с петлей, точь-в-точь как на той, что унес магистр, только чернила не черные, а густо-зеленые. И дата.
Над столом висел календарь, где Лина, как примерная девочка, зачеркивала прошедшие дни. Сегодня было двадцать третье число месяца Жатвы. Башня сгорела позавчера ночью, двадцать первого: это чужая память подсказала сразу, вместе с запахом дыма.
Смета в нижнем ящике была датирована четырнадцатым.
Кто-то рассчитал стоимость восстановления Северной башни за неделю до того, как она сгорела.