Глава 1. Добро пожаловать, если найдете

— Дальше не повезу, — сказал возница и натянул вожжи так, будто за поворотом начиналась пропасть.

Ульяна Пташкина выглянула из телеги. За поворотом начинался обыкновенный луг. Ромашки, туман над канавой, березка, кривая, как вопросительный знак. Никакой пропасти.

— Мы договаривались до Кривых Ложек, — напомнила она. — Вы деньги взяли.

— А Ложки где? — возница обвел кнутом луг. — Вчера тут стояли. А сегодня, барышня, их тут нету. Мне тесть говорил: к Ложкам не нанимайся, они с характером.

— Деревня не может быть с характером.

— Вы, стало быть, городская.

Ульяна хотела возразить, что она не городская, а дипломированная чародейка третьего разряда, отделение бытовой погоды, с отличием по дождям и удовлетворительно по туманам. Но возница уже сгрузил ее сундук в канаву и уехал с такой скоростью, какой от этой лошади никто бы не ожидал, включая саму лошадь.

Она осталась на дороге одна. С сундуком, саквояжем и направлением, где синими казенными буквами значилось: «Пташкина У. Н., назначается земской чародейкой в д. Кривые Ложки Заболотного уезда сроком до особого распоряжения». Про «до особого распоряжения» в канцелярии академии ей сказали: формальность. Секретарь при этом очень старательно смотрел в окно.

— Прекрасно, — сказала Ульяна лугу. — Просто прекрасно.

— Согласен, — ответил луг. — Утро удалось.

Ульяна подпрыгнула. Саквояж подпрыгнул вместе с ней и упал в канаву к сундуку.

У обочины стояло пугало. Самое обыкновенное: крест из жердей, дырявый армяк, соломенная голова в продавленной шляпе с пером. Вместо лица мешковина с нарисованными углем глазами, и глаза эти глядели на Ульяну с вежливым участием.

— Вы новая чародейка? — спросило пугало. — Мы вас ждали. Точнее, я ждал. Остальные делали ставки, приедете вы или повернете назад на Березовом мосту.

— А вы на что ставили?

— На канаву. — Пугало смутилось. — Не в обиду. Все хорошие люди рано или поздно оказываются в канаве. Аркадий Семенович, будем знакомы. Руки не подаю, она у меня привязана.

— Ульяна Никитична. — Она выудила саквояж и выпрямилась, насколько позволяли достоинство и мокрый подол. — Аркадий Семенович, где деревня?

— О. — Нарисованные глаза чуть сдвинулись, будто пугало отвело взгляд. — Видите ли, Кривые Ложки иногда прогуливаются. Ночью. Версту, полторы. У нас засуха третий месяц, а деревня тянется к воде, как огурец. Вчера ушли за холм. Я бы проводил, но... — Он повел соломенным плечом. — Привязан.

Ульяна посмотрела на холм. Потом на сундук. Мама положила туда шесть банок варенья, «чтоб не пропала в глуши», а также зимнее пальто, хотя стоял июль.

— Если я вас отвяжу, вы понесете сундук?

Пугало помолчало так прочувствованно, что Ульяне стало неловко.

— Меня никто никогда не отвязывал, — наконец произнес Аркадий Семенович. — Прежний чародей, Порфирий Ильич, сорок лет обещал. Потом уехал и забыл. Оставил мне только наказ: «Не пускай ворон и не корми колодец после заката». Я, правда, не понимаю, при чем тут я. Я до колодца не достаю.

Ульяна запомнила это, как запоминала на экзаменах все подозрительное. Затем закатала рукава, сказала простенькое расплетающее слово и потянула за веревку. Веревка распустилась вся сразу, до последней нитки. Аркадий Семенович рухнул лицом в ромашки.

— Простите! Я не рассчитала. У меня по расплетанию было «хорошо», а не «отлично».

— Ничего, — глухо сказал он из ромашек. — Земля. Какая она, оказывается, близкая.

По дороге к холму пугало шло так, как ходит человек, который сорок лет стоял и теперь не уверен, в какую сторону у него колени, и рассказывало без остановки. Так Ульяна узнала, что староста в Ложках вдова Мокеевна, «женщина твердая, как прошлогодний пряник». Что петух у мельника с весны кукарекает на латыни, и звучит это обидно. И что Порфирий Ильич уехал после некой «истории с землемерами».

— С какими землемерами?

— С каждым, — туманно ответил Аркадий Семенович. — Их присылают, они нас меряют, а мы уходим. Уезд три года не может нас на карту нанести. Последний сидел на пне и плакал в теодолит. Здоровый мужчина, с усами.

Деревня нашлась за холмом, на краю оврага. Дома стояли тесно и немного косо, словно вся деревня поспешно присела после долгой ходьбы. Колодезный журавль на площади был задран к небу, как палец человека, который хочет что-то сказать.

У первой избы на лавке сидела старуха в синем платке и лущила горох.

— Приехала, — сказала она, не поднимая глаз. — А я на мост ставила. Погоду умеешь?

— Это моя специальность.

— Дождь нам сделай. Только не сильный, а то в прошлый раз Порфирий сделал, так у Кузьмича крышу унесло и козу. Коза через неделю пришла, а крыша нет. И чтоб не в субботу, в субботу у меня белье. И не на капусту, капуста у меня обидчивая.

— Обидчивая, — повторила Ульяна.

— А ты думала, тут кто? Дураки? — Старуха ссыпала горох в миску. — Иди в чародейский дом, вон, с петухом на крыше. С жестяным. Только ты там не одна будешь.

Чародейский дом оказался крепким пятистенком с резными наличниками. У крыльца стоял медный прибор на треноге, а на ступеньке сидел мужчина и чистил сапог щепкой с таким отвращением, будто сапог лично перед ним провинился.

Лет двадцати восьми, худой, в темном сюртуке, забрызганном глиной по самые плечи. Под глазами тени человека, который не спал ночь и знает, кого за это винить. Он посмотрел на Ульяну, на пугало с сундуком, снова на Ульяну.

— Нет, — сказал он.

— Простите?

— Я говорю: нет. Мне обещали тихий дом. Я четыре дня гоняюсь за этой деревней по всему уезду, я ночевал в овраге, у меня в сапоге жила лягушка. А теперь еще и пугало.

— Аркадий Семенович, — вежливо представилось пугало.

— Оно разговаривает, — сказал мужчина без удивления, как человек, у которого удивление кончилось позавчера.

— Он, — поправила Ульяна. — И он со мной. Я земская чародейка, и это казенный чародейский дом.

— Знаю. Пташкина, Ульяна Никитична. — Он поднялся, оказавшись выше нее на голову, и усмехнулся одним углом рта. — В управе мне показывали ваше направление. Сказали: «Едет барышня, с ней и договаривайся, нам уже все равно». Глеб Андреевич Зарубин, уездный землемер. — Он вытащил из-за пазухи влажный лист. — «Предоставить постой в казенном доме до окончания межевания». Печать. Число.

Ульяна достала свою бумагу. Ее число было на день позже.

— Горница с печкой моя, — с удовольствием сказал Зарубин. — Вам светелка наверху. Там, говорят, сквозняк и осы, но вы же чародейка, справитесь. А книгу жалоб можете забрать хоть сейчас. Вы ее еще не видели.

В горнице пахло сушеной мятой и жженым сахаром. На полках теснились склянки с выцветшими ярлыками: «От сглаза (слабое)», «От сглаза (для тещи)», «Не трогать. Совсем. П. И.». На столе лежала толстая амбарная книга в кожаном переплете, раскрытая, и по странице сама собой ползла строчка.

«Жалоба. Опять колодец требует стихов. Мы ему про березку читали, он сказал, что было. Воды не дает третий день. Всем миром просим».

Книга подумала и начала новую строчку, другим почерком, острым и сердитым:

«Жалоба на землемера. Ходит, смотрит в трубу. Вчера смотрел на мою Дуньку. Кузьмич».

— Я смотрел на ориентир, — сказал Зарубин за ее плечом. — Дунька стояла на ориентире.

— Она сама пишет, — выдохнула Ульяна. — Это же высший разряд зачарования.

— Она пишет круглые сутки. Ночью шуршит, как мышь. На меня четырнадцать жалоб за четыре дня. Одна от козы.

— От козы?

— Кто-то записал за козу. Я надеюсь.

Аркадий Семенович наклонился над книгой, и с его шляпы посыпалась солома.

— Порфирий Ильич говорил, что она пишет не то, что было, а то, что болит, — сообщил он. — Иногда заранее. Он ее не любил.

— Прекрасно, — повторила Ульяна утреннее слово, стягивая перчатки. — Начнем с колодца.

Колодец стоял посреди площади, старый, со срубом, потемневшим от времени. Вокруг уже собирались люди: бабы с ведрами, дети, дед с костылем, рыжий мужик с петухом под мышкой. Петух был черный, тощий и смотрел на Ульяну с глубоким презрением.

— Мельник Прохор, — представился рыжий. — А это Цицерон. Не слушайте, что он говорит.

— Mulier stulta, — сказал петух.

— Вот, — с тоской сказал Прохор. — Опять.

Ульяна, у которой по мертвым языкам было «отлично», слегка покраснела и сделала вид, что ничего не поняла.

К колодцу подошла высокая женщина в шали, с большим ключом на поясе. По тому, как расступились бабы, стало ясно, что это Мокеевна.

— Стихи он хочет, — сказала староста без предисловий. — Про любовь. Про березку не принимает, про урожай вообще обиделся. Порфирий ему читал из своей тетрадки. Тетрадку увез.

— Я не пишу стихов.

— Никто не пишет, — согласилась Мокеевна. — А вода нужна.

Ульяна наклонилась над срубом. Из колодца пахло сырым камнем и почему-то ландышами. Вода внизу была, Ульяна чувствовала ее кожей, как чувствуют дождь за час до первой капли. Но стояла неподвижно, словно на дне кто-то сидел, обхватив колени, и дулся.

— Здравствуйте, — сказала Ульяна в колодец. — Я новая чародейка. Люди хотят пить. Козы хотят пить. Капуста... — она оглянулась на старуху в синем платке, — капуста тоже очень хочет.

Из колодца донесся глубокий влажный вздох и голос, похожий на эхо в пустой бочке:

— Про любовь. Или никак.

Сзади подошел Зарубин и заглянул в сруб с профессиональным интересом.

— Глубина около семи саженей. Сруб дубовый. Будь я этим колодцем, я бы тоже капризничал: к нему сорок лет ходят только с ведрами.

— Вы не помогаете, — сказала Ульяна сквозь зубы.

— Я и не обещал.

Толпа шумела. Цицерон произнес что-то длинное, где Ульяна разобрала «девица» и «напрасно». Солнце пекло в макушку, а в голове, как назло, не было ни одного стихотворения, кроме детской считалки про зайчика.

— Хорошо, — сказала она громко. — Про любовь.

Она закрыла глаза. Вдохнула запах ландышей.

— Я приехала туда, где деревни ходят, — сказала она в колодец, почти шепотом, — где пугала падают в ромашки, а петухи грубят. Где меня никто не ждал, кроме того, кто сорок лет стоял на одном месте. Мне страшно, что я не справлюсь, и я не знаю, как здесь любить. Но я очень хочу научиться.

Было тихо. Даже Цицерон молчал.

Внизу что-то булькнуло. Вода вздохнула, поднялась, заиграла, и журавль сам собой качнулся и опустил в колодец пустое ведро. Ведро вернулось полное, с верхом, и холодные капли брызнули Ульяне на руки.

Бабы ахнули. Старуха в синем платке крякнула:

— Не стихи, а сойдет.

— Ни одной рифмы, — сказал Зарубин. Он смотрел на Ульяну как-то иначе, внимательнее, и тут же, спохватившись, отвернулся.

— Ему было не важно. — Ульяна вытерла руки о юбку и обнаружила, что они дрожат. — Ему было важно, чтобы честно.

Мокеевна оглядела ее с головы до ног, как лошадь на ярмарке.

— Худая, но годная. Вечером приходи, покормлю. И землемера веди, а то он у нас с голоду на людей кидается.

— Я ни на кого не кидаюсь, — возразил Зарубин.

— Кинешься, — пообещала Мокеевна и ушла, звеня ключом.

Ужин у старосты состоял из щей, пирогов, еще раз щей и настоятельных советов выйти замуж, пока молодая. Домой возвращались в темноте. Зарубин нес узелок с пирогами «на утро» и молчал.

— Вы давно гоняетесь за деревней? — спросила Ульяна, чтобы не молчать.

— Я четыре дня. Уезд три года. — Он помолчал. — Мне дали срок до Покрова. Не нанесу Ложки на карту, их признают несуществующими. Снимут с довольствия, закроют управу, вас переведут.

— Куда?

— Туда, откуда не возвращаются. Вы же видели свое направление. «До особого распоряжения» пишут тем, кого не собираются забирать обратно.

Ульяна остановилась. Он тоже остановился и обернулся. В темноте его лица почти не было видно, только светлое пятно рубашки над воротом.

— Зачем вы мне это говорите?

— Потому что я хочу закончить работу и уехать, а вы будете мне мешать. Лучше, если вы знаете, чем рискуете.

— Я буду мешать?

— Вы разговариваете с колодцами. — Он пожал плечами. — Деревня, с которой разговаривают, не стоит на месте. Порфирий Ильич сорок лет с ней разговаривал. Поэтому она и ходит.

Он пошел к дому. Ульяна постояла, глядя ему в спину, и почему-то подумала не про Покров, а про то, что голос у него был усталый и совсем не сердитый.

Дома Аркадий Семенович сидел у печки на табурете и держал пучок сухой полыни, как букет.

— Я гонял ворон, — доложил он. — Три штуки. Одна ругалась. И колодец никто не кормил, я смотрел. Можно я здесь посижу? Я никогда не сидел в доме. Тут потолок.

Светелка оказалась именно такой, как обещал Зарубин. Ульяна вежливо попросила ос переехать, осы вежливо отказались, сошлись на нейтралитете. Она укрылась маминым зимним пальто и уснула под шуршание снизу: книга жалоб работала и ночью.

Проснулась она от Цицерона, который под окном торжественно кричал что-то со множеством глагольных окончаний. В горнице Аркадий Семенович спал на табурете, свесив соломенную голову на грудь. Печь была затоплена, Зарубина и треноги у крыльца не было.

Книга жалоб лежала раскрытой. За ночь прибавилось с десяток записей: про козу, про ворон, опять про петуха. Ульяна уже хотела закрыть, но последняя строка заставила ее замереть.

Строка была написана ее собственным почерком. Тем самым, с наклоном влево и кривой буквой «д», за который ее в академии три года пилил преподаватель чистописания.

«Жалоба. Прошу унять новую чародейку. Целовалась с землемером у колодца. Прямо при всех, при козе и при старосте. У. Н. Пташкина».

Дата под записью стояла завтрашняя.

А за окном, там, где вчера был овраг, теперь блестела река.