Глава 1. Ладони на стол

— Ладони на стол. Обе. Тыльной стороной вниз.

Сотник сказал это скучно, как говорят в сотый раз за день, и очередь у переправы двинулась на шаг. Впереди Дарена стоял лудильщик с коробом за плечами, он положил на перевернутую бочку две черные от сажи руки, и сотник, не снимая перчатки, повел пальцем по его ладони, от запястья к мизинцу, будто читал.

— Проходи.

Лудильщик ушел к парому. Дарен сделал шаг и почувствовал, как под тряпицей на правой руке снова открылась ссадина. Три дня он тер ладони о речной камень, каждый вечер, пока не начинала сочиться сукровица. Мозоли звонаря не спутаешь ни с чем: они ложатся не у основания пальцев, как у пахаря или гребца, а поперек средних фаланг, там, где веревка большого колокола проходит, когда ее перехватываешь на обратном ходе. Мастер Ойген говорил, что по этим мозолям звонаря узнают даже в гробу. Мастер Ойген много чего говорил. Теперь он лежал под обгорелыми балками Семизвона, и на горе над рекой восьмой день не звонил ни один колокол.

— Следующий.

Дарен размотал тряпки и положил руки на бочку.

Сотник был немолод, с сединой в короткой бороде и шрамом через бровь, отчего левый глаз смотрел чуть удивленно. Нашивка на рукаве: серебряная башня Орвинской короны. Позади него двое копейщиков грелись у жаровни, третий, совсем мальчишка, держал на поводке пса, и пес нюхал воздух над очередью так, словно искал что-то определенное.

— Это что? — Сотник наклонился.

— Обжегся, господин. На солеварне работал, котел опрокинули.

— На солеварне. — Сотник взял его правую руку за запястье, повернул к свету. Пальцы у него были жесткие, холодные даже через перчатку. — Где солеварня?

— В Мокрой Лозе. Ниже по реке.

— Знаю, где Мокрая Лоза. Сгорела в первую неделю войны. Сальтеранцы подожгли.

— Потому я и здесь, господин.

Это было правдой ровно наполовину, и Дарен удивился, как спокойно она прозвучала. Сотник не отпускал руку. Он смотрел не на ссадины, а выше, на внутреннюю сторону запястья, где у звонарей от веревки остается бледная полоса, как от браслета. Дарен эту полосу тоже тер. Не дотер.

— Имя.

— Дарен.

— Дарен откуда?

— Из Лозы же.

Пес вдруг сел и зевнул. Мальчишка с поводком дернул его, пес не шелохнулся. Сотник проследил взгляд Дарена, хмыкнул.

— Его натаскивали на порох, — сказал он. — Звонарей он не чует. Звонари пахнут воском и бронзой, а бронзы на этом берегу теперь больше, чем людей. Весь Семизвон по склону раскатился.

Он сказал это без насмешки, почти устало, и отпустил руку.

— Проходи, солевар. Паром до сумерек, дальше не ходит. Ночевать на той стороне негде, так что если без денег, ночуй здесь, у Тессы. Скажешь, Бреннар прислал.

— Благодарю, господин.

— Не благодари. — Бреннар уже смотрел на следующего. — Ладони на стол. Обе.

Дарен отошел к краю пристани и только там позволил себе разжать кулаки. Руки дрожали. Он сунул их под мышки, как будто замерз, и стал смотреть на реку.

Сива в этом месте была широкая, серая, с белыми гребешками у бакенов. Паром, плоский и тяжелый, как дверь сарая, полз по канату к тому берегу, где стояли сальтеранские шатры с зелеными флажками. Две армии третий месяц держали реку между собой, как двое пьяных держат на столе один нож: оба видят, никто не хватает первым. Переправа работала, потому что обеим сторонам нужна была соль, железо и новости, а новости переправлялись вместе с людьми.

А над рекой, на правом берегу, поднималась гора. Дарен не смотрел на нее, но все время ее чувствовал, как чувствуют спиной чужой взгляд. Там, где на вершине раньше стоял Семизвон, семь звонниц одна над другой, теперь торчали черные зубья стен. Дым уже не шел. Восемь дней назад, на рассвете, туда поднялся отряд без знамен. К полудню колокола замолчали по одному, сверху вниз, и Дарен, стоявший тогда по колено в ручье у литейной, слышал, как оборвался последний, маленький Зяблик, на середине удара. Он просидел в ивняке до темноты. Потом поднялся наверх. Потом ушел, и больше об этом он думать себе не разрешал.

Трактир Тессы оказался длинным срубом у самого берега, с навесом на столбах и вывеской, где кто-то нарисовал рыбу и кружку, а потом, видно, передумал и замазал рыбу. Внутри было дымно и тесно. Солдаты Орвина сидели у очага, беженцы по стенам, на полу, на своих узлах. У стойки женщина лет тридцати, крупная, с убранными под платок рыжими волосами, резала хлеб таким ножом, каким на бойне разделывают туши.

— Мест нет, — сказала она, не поднимая головы.

— Бреннар сказал, что я могу...

— Бреннар много чего говорит. Деньги есть?

У Дарена были деньги. В поясе, в двойном шве, лежали четыре серебряных «башни» и одна вещь, о которой он запретил себе вспоминать даже сейчас. Он вытащил медяк.

— Вот.

Тесса посмотрела на медяк, потом на его руки, потом в лицо. Глаза у нее были светлые, внимательные, совсем не такие усталые, как голос.

— Солевар, значит, — сказала она. Он не говорил ей, что солевар. — Бочки у задней двери видишь? Натаскаешь воды, пока не стемнело, получишь миску и угол на сеновале. Медяк оставь себе, у тебя их, судя по всему, немного.

Он таскал воду до сумерек. Ведра были тяжелые, коромысло с непривычки ело плечо, и ссадины на ладонях открылись все до одной. На третьем десятке ходок из-за сруба вышел мальчик лет восьми, рыжий, в великоватой солдатской куртке, сел на колоду и стал смотреть.

— Ты с горы, — сказал мальчик.

Дарен поставил ведра.

— С какой горы?

— С той. — Мальчик ткнул пальцем через плечо, не оборачиваясь. — Ты на нее не смотришь. Все смотрят, а ты нет. Мамка тоже не смотрит. У нас там дядька был.

— Ты путаешь. Я из Мокрой Лозы.

— А он был звонарь, — продолжил мальчик так, будто его не перебивали. — Он мне свистульку сделал. Из бронзы. Она звенит, а не свистит. Хочешь, покажу?

— Ивек! — Тесса стояла в дверях, вытирая руки о передник. — В дом. Живо.

Мальчик спрыгнул с колоды и прошмыгнул мимо нее. Тесса осталась в дверях. Она смотрела на Дарена долго, потом сказала, негромко и ровно:

— Мой брат был Ильм Вальд. Третья звонница, Медведь и Ворона. Ты его знал?

Дарен знал. Ильм был широкий, лысоватый, всегда пахнущий пивом, хотя пива в Семизвоне не держали, и когда он звонил Медведя, то пел под нос похабную песню про мельничиху, отбивая такт носком сапога. На четвертый день после нападения Дарен нашел его у ворот третьей звонницы. Он не стал рассказывать ей, как нашел.

— Я из Мокрой Лозы, — повторил он.

Тесса кивнула, словно он ответил на ее вопрос, и ушла в дом.

Ужинали при лучине. Миска оказалась полной, а похлебка густой, с салом, и Дарен ел медленно, стараясь не показать, как давно не ел горячего. Солдаты у очага говорили о своем: о жалованье, которое задерживают, о сальтеранских лучниках, о том, что король Эдмар в столице снова болен. Дарен слушал вполуха, пока один из них, широкоплечий, с перевязанной рукой, не стукнул кружкой по столу.

— А я говорю, правильно их вырезали. Сорок лет эти святоши с горы решали за королей. Звякнут в свой колокол, и все, клади мечи. Отец мой под Ясенцом стоял, когда они Колокольный мир ударили. Сальтеранцы уже бежали, понимаешь? Бежали! А тут этот звон на всю долину, и отец копье в землю, потому что закон. А через сорок дней сальтеранцы вернулись вдвое больше.

— Закон есть закон, — сказал кто-то.

— Был закон. Кончился. — Широкоплечий отхлебнул. — Теперь пусть хоть все колокола на горе звонят, звонить-то некому.

— Некому, — согласился от двери Бреннар.

Дарен не слышал, как он вошел. Сотник стряхнул с плаща мокрый снег, прошел к стойке, и Тесса молча налила ему, не спрашивая чего. Солдаты у очага притихли.

— Некому, — повторил Бреннар, глядя в кружку. — Только вот что странно, Гаст. Если звонить некому, зачем мне приказано ставить на всех дорогах людей и смотреть ладони?

— Так ищут же кого-то, господин сотник.

— Ищут. — Бреннар выпил. — Письмо из столицы, с печатью советника Мирта. Искать всех, кто с горы, живыми. Особенно юнцов. Особенно одного, которому девятнадцать, светловолосого, со шрамом на левом ухе.

Дарен не поднял руки к уху. Он продолжал есть, хотя похлебка вдруг стала на вкус как речная вода. Шрам на мочке у него был с одиннадцати лет, когда его ударило сорвавшимся языком маленького колокола. Волосы он обрезал ножом у ручья в первую же ночь и втер в них золу. Зола держалась плохо.

— А с сальтеранского берега, — продолжал Бреннар, — вчера переплыл лазутчик. Взяли его мои. Так вот у него за пазухой было то же самое описание. Слово в слово. Девятнадцать лет, светлый, шрам на ухе. Только у сальтеранцев приказ другой. Живым не обязательно.

Кто-то присвистнул. Тесса перестала вытирать стойку.

— Выходит, обе короны ищут одного мальчишку, — сказал Бреннар. — Одна хочет его в клетку, вторая в землю. Хотел бы я знать, что он такого умеет, этот мальчишка. Как думаешь, Тесса?

— Думаю, тебе хватит, — сказала Тесса и забрала у него кружку.

Бреннар усмехнулся, поднялся и пошел к выходу. У стола, где сидел Дарен, он задержался. Постоял. Дарен смотрел в миску.

— Солевар, — сказал сотник, — у тебя из пояса нитка торчит. Зашей, пока не потерял, что там у тебя зашито.

И вышел.

Дарен досчитал до ста, потом до двухсот. Руки лежали на столе, и он заставлял их лежать спокойно. Нитка действительно торчала, черная, из того самого двойного шва. Он заправил ее ногтем. Под швом, между монетами, прощупывался маленький продолговатый предмет, холодный даже сквозь кожу, не длиннее мизинца.

Мастер Ойген отдал его в последний вечер, накануне. Позвал Дарена наверх, в седьмую звонницу, куда послушников не пускали, и там, у подножия Отворителя, самого большого колокола, какого Дарен никогда не видел звонящим, вложил ему в ладонь бронзовый стерженек с тремя насечками.

— Это не твое, — сказал мастер. — Это его. Береги, как свое сердце, и никому не показывай. Если однажды кто-нибудь спросит тебя, что звенит в Отворителе, ответь: тишина. Если он ответит тебе правильно, отдай. Если нет, беги.

— А какой правильный ответ? — спросил тогда Дарен.

Мастер Ойген улыбнулся и похлопал его по щеке сухой пятнистой рукой.

— Завтра на рассвете сходи к литейной. Принеси мне серого воска, большой брусок.

Дарен ушел за воском. Поэтому он был жив.

Он думал об этом каждую ночь восемь ночей подряд. Мастер знал. Мастер знал и отправил его вниз, к ручью, в тот самый час. И ничего не объяснил, потому что Дарен, послушник пятого года, звонивший пока только маленьких, не должен был понимать, что ему дали. Он и не понимал. Он знал только то, что знал каждый в долине: когда Отворитель ударит полный звон, в обоих королевствах, по старому договору, скрепленному кровью их прадедов, всякая война прекращается на сорок дней. Колокольный мир. За сорок лет его ударили дважды. Оба раза короли подчинились, скрипя зубами. И, видно, оба раза запомнили.

Отворитель висел на горе и сейчас. Дарен видел его восемь дней назад, в ночь, когда поднялся на пожарище: огромный, закопченный, но целый, в обгоревших балках. Разбить такой колокол нельзя, увезти невозможно. Ударить без языка тоже. А язык... Дарен не был уверен, что знает, где язык. Но он догадывался, почему за ним охотятся две короны сразу.

— Сеновал там, — сказала Тесса над его ухом.

Он вздрогнул. Она собирала миски со стола и не смотрела на него.

— Лестница у конюшни. Ивека не буди, он там же спит, наверху ему теплее. И вот что, солевар. — Она наконец посмотрела на него. — Бреннар неплохой человек. У него сын был, в прошлую войну, как раз под Ясенцом. После Колокольного мира его отряд снимался последним, а сальтеранцы мира не дождались, ударили на день раньше срока. Бреннар горе с тех пор ненавидит, как ненавидят зуб, который ноет. Но пока он сам не решил, кто ты, никто другой не решит. Понял?

— Нет, — честно сказал Дарен.

— Вот и хорошо. Иди спать.

Сеновал был под самой крышей, пахло пылью и мышами. Ивек спал, свернувшись в углу под двумя тулупами, и во сне сжимал что-то в кулаке. Дарен лег у стены, подложив под голову свернутую куртку, и уставился в темноту.

За бревнами шумела Сива. Где-то у переправы перекликались часовые, орвинцы на своем берегу, сальтеранцы на своем, и голоса эти через реку были похожи на голоса птиц, которые не понимают друг друга. Дарен лежал и считал удары сердца, как учил мастер: звонарь должен чувствовать время телом, не головой. Шестьдесят, сто двадцать, сто восемьдесят.

Он почти заснул, когда услышал звон.

Сначала он решил, что это сон. Звук был далекий, слабый, словно шел сквозь толщу воды. Потом Ивек в углу сел, откинув тулуп, и Дарен понял, что мальчик тоже слышит.

— Гора, — прошептал Ивек.

Дарен уже был у слухового окна. Мокрый снег летел в лицо. Над рекой, черной на черном, стояла гора, и на ее вершине, там, где восьмую ночь не было ни огня, ни звука, звонил колокол.

Не Отворитель. Маленький, высокий, с дребезгом в конце удара, будто у него была трещина в губе. Дарен знал этот колокол так же, как знал собственный голос. Зяблик. Тот самый, что оборвался последним на середине удара.

Звон шел ровно, с правильными промежутками. Внизу у переправы забегали огни, кто-то закричал, залаял пес. Дарен не слышал криков. Он считал.

Два долгих. Пауза в четыре вдоха. Три коротких, частых, как стук в дверь. Пауза. Один долгий.

И снова, с начала. Два долгих, три коротких, один.

У каждого послушника Семизвона был свой звон. Его давали в первый год, записывали в книгу звонов, и если ты был нужен наверху, где бы ты ни был в долине, на поле, у ручья, на рынке в Мокрой Лозе, тебя звали именно так, и больше никто в мире не откликался на эти удары. Книга звонов хранилась у мастера Ойгена. После пожара Дарен искал ее под балками и не нашел.

Два долгих, три коротких, один.

Это был его звон.

Кто-то на мертвой горе звал его по имени.