Глава 3. Игра на выбывание

Глава 3. Игра на выбывание
Слова из гримуара повисли в воздухе, превратив ординаторскую из убежища в клетку для подозрений. Бледный свет, пробивавшийся через зарешеченное окно, больше не был просто светом. Он был светом прожектора на сцене, где каждый из них играл роль, смысла которой не понимал.
«…кто из вас был первым Званным?»
Артэн первым нарушил тишину. Он негромко рассмеялся — сухим, потрескивающим звуком, похожим на шелест переворачиваемых страниц старого журнала.
— Званный, — пробормотал он. — Интересный термин. Не пациент, не сотрудник. Званный. Как на ужин. Только меню… финальное. — Он посмотрел на Константина. — Ты нас позвал, мальчик. Собрал, как коллекцию. Для чего?
Константин не дрогнул. Он аккуратно закрыл гримуар, положил ладонь на потёртую кожу обложки.
—Я предложил крышу над головой. Не более. Эта книга… она была здесь до меня. Её оставил тот, кто начал эту игру до нашего появления. Возможно, тот самый главврач 1948 года. Мы просто несчастливые наследники.
— Наследники обычно получают имущество, а не смертный приговор, — хрипло сказала Люба. Её взгляд упал на Карину. Та стояла, прижав руки к груди, но не от страха. Её поза была позой актрисы, впитывающей трагичность момента. — Карина. Ты что-то говорила про «пролог» и «занавес». Ты знала?
Карина медленно опустила руки. На её лице расцвела улыбка — нервная, блистательная, ненастоящая.
—Милая, я знаю драматургию. Любая хорошая пьеса начинается с провокации. Смерть — идеальный хук. А я… я просто чувствую ритм. И этот ритм сейчас учащённый, как сердцебиение перед выходом на сцену. Я не звала вашего демона. Я просто… благодарная зрительница.
— Зрительница, — фыркнул Тимур. Он стоял у двери, массивный и неподвижный, как скала. Его глаза, тёмные и неотрывные, изучали каждого по очереди. — В спектакле, где убивают по-настоящему, нет зрителей. Есть жертвы и палачи. Мы ищем палача. Он здесь.
— Пять пороков, — прошептала Люба, снова глядя в гримуар, который Константин теперь крепко держал. — Жадность. Гордыня. Похость. Гнев. Уныние. Крыса был… жадным. Очевидно. А мы?
Она обвела взглядом комнату. Константин с его холодным, всезнающим видом — Гордыня? Карина с её театральным пафосом и жаждой внимания — тоже Гордыня, или, может, Похоть в смысле жажды впечатлений? Тимур с его вспышкой ярости у тела — Гнев? Артэн, погружённый в мрачные воспоминания — Уныние? А она сама, затравленная, отчаявшаяся — Уныние в чистом виде?
— Это ловушка, — тихо сказал Константин, словно читая её мысли. — Демон, дух, психопат — неважно. Он хочет, чтобы мы начали охотиться друг на друга. Чтобы мы сами поставили друг другу диагнозы. «Ага, ты гордый, значит, ты следующий!» И тогда мы сделаем его работу за него.
— Мудро, — кивнул Артэн. — Коллективный психоз. Самоуничтожение палаты. Классика. В пятьдесят девятом году в соседнем корпусе так семь человек за ночь полегло. Думали, холера. Оказалось — страх. Страх — лучший яд. Быстрорастворимый.
— Перестань нести бред! — Карина вдруг всплеснула руками, её театральное спокойствие лопнуло, обнажив нервную, живую истерику. — Нам нужно не диагнозы ставить, а искать выход! Или… или способ его остановить! В книге! Там должно быть что-то! Контр-ритуал!
Константин медленно открыл гримуар снова, листая страницы с медицинскими отчётами и безумными схемами. Его лицо было сосредоточено.
—Здесь… есть упоминание «якоря». Сущность привязана к месту проведения первоначального эксперимента. К «эпицентру». Если разрушить якорь…
— Она исчезнет? — впилась в него взглядом Люба.
— Теоретически. Или разозлится ещё больше. В таких манускриптах редко бывают гарантии возврата товара.
— Где эпицентр? — Тимур шагнул вперёд. Его голос был низким, властным.
Костик провёл пальцем по строчкам.
—«…в месте, где сходятся пять линий боли: хирургическая, терапевтическая, детская, психиатрическая и танатологическая…» Бред сивой кобылы. Это же всё крыло!
— Нет, — внезапно сказал Артэн. Все обернулись к нему. Он смотрел в пустоту, его глаза были остекленевшими. — Это не метафора. Это план. План здания. Пять корпусов. Они сходились… в старой операционной №1. Под куполом. Там была круглая галерея для наблюдения студентов. Пять дверей. Пять коридоров. Сейчас… сейчас там архив. И лифт, в котором…
Он замолчал, сглотнув.
—В котором сгорела сестра Марфа.
— Операционная №1, — пробормотал Константин, быстро листая страницы в конец. — Да. Вот схема. И здесь… пометка. «Якорь — инструмент, сохранивший первичный контакт. Найден в блоке „А“». Блок «А» — это наше крыло.
— Какой инструмент? — спросила Люба.
— Не указано, — раздражённо щёлкнул языком Константин. — «Инструмент, сохранивший первичный контакт». Это могло быть что угодно: скальпель, пила, шприц… даже стетоскоп.
Тимур уже двигался к двери.
—Идём. Ищем операционную.
— Подожди! — Карина загородила ему путь. Её глаза блестели лихорадочно. — Это же очевидная ловушка! Он хочет, чтобы мы разбрелись по тёмным коридорам! Поодиночке! Чтобы нам было проще… взять следующих!
— Она права, — сказала Люба, и её собственный голос прозвучал чужим. — Но мы не можем просто сидеть и ждать. Он уже взял одного. Счёт пошёл. И «якорь»… это единственная ниточка.
— Значит, идём вместе, — резко решил Костя. Он сунул гримуар за пояс и взял со стола увесистую металлическую линейку. — Всей гурьбой. Ни шагу в сторону. Осматриваем каждый кабинет на пути.
Это было жуткое шествие. Они двигались тающей по коридору цепочкой, освещая путь двумя фонариками (у Константина и Тимура). Тени плясали на стенах, превращая знакомые очертания шкафов и аппаратов в чудовищные фигуры. Люба шла посередине, чувствуя, как каждый нерв натянут, как струна. Запах — тот самый, сладковато-гнилостный — то усиливался, то ослабевал, будто сам госпиталь дышал.
Они прошли мимо двери в морг. Тимур попробовал её открыть. Заперто. Но из-за неё, сквозь толстую древесину, донеслось: ТУК. ТУК-ТУК. Ту-тук. Чёткий, ритмичный стук, будто кто-то изнутри отбивал ту самую дробь, что Люба слышала ночью.
Все замерли.
—Это… ветер? — шёпотом спросила Карина, и в её голосе не было прежней уверенности.
— В морге нет окон, — глухо ответил Тимур. Он приложил ухо к двери. Стук прекратился. Вместо него послышался новый звук — медленное, скрипучее вращение чего-то металлического. Как ручка старого механизма. Или… как винт на крышке вентиляции.
— Идём, — приказал Константин, и в его голосе впервые прозвучала трещина. — Не реагируем. Это игра на нервы.
Операционная №1 оказалась в самом конце главного коридора, за массивной дубовой дверью с запорами. Дверь была приоткрыта. Из щели лился тусклый, зеленоватый свет — свет аварийной лампы, висящей где-то внутри.
Константин толкнул дверь плечом. Она со скрипом подалась.
Пространство, открывшееся перед ними, было огромным и пугающим. Круглый зал под высоким куполом с разбитыми стеклянными панелями. Вокруг, на балконе, — ряды скамеек для студентов. В центре — пустой постамент, где когда-то стоял операционный стол. Теперь на нём лежали лишь груды пожелтевших бумаг и папок. Пять арочных проёмов, действительно, вели в разные коридоры. Воздух был холодным и неподвижным, как в склепе.
И тут Люба увидела это.
Над постаментом, на цепи, свисавшей с самого купола, медленно раскачивался старый хирургический светильник. Он был включён. Его слепящий, холодный свет выхватывал из полумрака центр зала. А под ним, на полу, кто-то выложил из обугленных костей (откуда?!) и обрывков бинтов круглый символ — переплетение медицинских змеев с кадуцея и угловатых, демонических рун.
— Эпицентр, — прошептал Костя. Он вошёл первым, осторожно ступая по краю символа.
И тут Карина закричала. Не громко. Сдавленно, пальцем указывая на одну из арок.
—Смотрите!
В проёме, в глубокой тени, стояла фигура. Высокая, худая. Слишком худая, чтобы быть живой. Она была закутана в длинный, пропитанный чем-то тёмным балахон, похожий на старую хирургическую робу. Лица не было видно — только тень под капюшоном. В одной руке фигура держала длинный, тонкий, блестящий на отражённом свете инструмент. Похожий на троакар, или на огромную иглу для люмбальной пункции.
Она не двигалась. Просто стояла и смотрела на них.
— Кто… — начала Люба, но голос её предательски сорвался.
Фигура медленно подняла свободную руку. Длинный, костлявый палец (был ли это палец?) протянулся и указал. Не на всех. Сначала на Карину. Потом медленно, неотвратимо, перевёл на Константина.
И раздался Голос.
Он не исходил из-под капюшона. Он родился в самом воздухе, заполнил купол, зазвучал внутри их черепов. Это был тот самый вой, что слышала Люба, но теперь в нём можно было разобрать слова. Вернее, одно слово, сплетённое из тысячи шёпотов, стонов и скрипов:
«ГОРДЫНЯ…»
Потом фигура сделала шаг назад — и растворилась в тени, будто её и не было. Аварийная лампа над символом мигнула и погасла, погрузив операционную в почти полную тьму. Только светильник продолжал мерно раскачиваться, отбрасывая безумные, прыгающие тени.
В тишине, нарушаемой лишь скрипом цепи, раздался сдавленный, истерический смешок Карины.
— Ну вот, — прошептала она, и её голос дрожал от неподдельного, животного ужаса, приправленного всё тем же чёрным восторгом. — Мне и ему. Диагноз поставлен. Кто следующий на приём?