Глава 2. Диагноз:Жадность
Глава 2. Диагноз: Жадность
Утро не пришло. В подземное царство госпиталя просочился лишь бледный, безжизненный свет, похожий на сияние экрана мертвого монитора. Люба не спала. Каждый шорох, каждый стук в трубах отзывался в её висках острым уколом. Она вышла в коридор, ощущая себя нарушителем на месте преступления.
В «ординаторской» пахло дешёвой растворимой кашей. Тимур помешивал её в кастрюле, согнутой на месте взрыва. Карина, завернувшись в плед, смотрела в стену, шепча себе под нос отрывки из какой-то пьесы. Артэн сидел, уставившись на пламя свечи, будто читал в нём судьбу.
Не хватало одного.
— Где… Крыса? — спросила Люба, вспомнив прозвище, которое прошептал ей накануне Константин.
Тимур молча ткнул ложкой в сторону дальнего конца коридора, где располагался рентген-кабинет.
— Спит, — буркнул он. — Или считает награбленное.
Константин появился из своего «кабинета» — бывшей лаборатории. Он был безупречно брит и выглядел так, словно провёл ночь в дорогом отеле, а не в логове бомжей.
— С добрым утром, или что у нас там вместо утра, — произнёс он, поправляя очки. — Ночь прошла продуктивно? Слышали наше внутрибольничное радио? Голосок, доносящийся из прошлого?
— Он скрипел, — тихо сказала Люба. — Дверь. И… выл.
— Трубы, — с лёгкостью парировал Константин. — Ветер в вентиляции. Старые здания — они живые. Они дышат, стонут, вспоминают. Не стоит всё принимать на свой счёт.
— Сестра Марфа? — не унималась Люба. — Которая сгорела?
Артэн поднял на неё мутные глаза.
— Кто сказал, что она сгорела? Она исчезла в лифтовой шахте. Разница. Пепел нашли. Саму — нет. — Он вдруг улыбнулся, обнажив жёлтые зубы. — Но она до сих пор делает обход. Я слышал её шаги. Резиновые подошвы. Скре-ек, скре-ек…
Карина срывисто рассмеялась.
— Прекрасный образ! Призрак в ортопедических ботинках! Это нужно обыграть… Трагедия в одном действии с элементами чёрной комедии!
— Комедия кончится, когда кончатся консервы, — глухо проворчал Тимур, разливая кашу по жестяным мискам. — Крысу будить. Его доля.
Константин вздохнул с преувеличенной досадой.
— Что ж, исполним неприятный долг. Люба, с вами? Посмотрите на быт местного скряги. Поучительно.
Рентген-кабинет был царством запустения и мародёрства. На огромном, похожем на монстра аппарате висели связки чужих документов, бирок, ключей. Пол был завален одеждой, техникой, пустыми кошельками. В углу, на матрасе, под грудой курток, должна была спать невысокая, юркая фигура по кличке Крыса.
— Вставай, солнечное, — позвал Константин, не подходя близко. — Делиться надо. Социальный контракт, все дела.
Тишина.
Тимур, нахмурившись, шагнул вперёд и грубо стянул с матраса верхнюю куртку.
То, что открылось взгляду, на секунду не имело смысла. Просто бесформенная масса тёмной ткани. Потом сознание сложило детали.
Крыса сидел, прислонившись к аппарату. Его тело было с головой замотано в чёрную, гибкую плёнку. Рентгеновскую плёнку. Её намотали в несколько слоёв, плотно, как бинты мумии, затянув у горла петлёй из той же плёнки. Лицо, искажённое гримасой ужаса и нехватки воздуха, синело под прозрачным пластиком. Глаза, широко раскрытые, с лопнувшими сосудами, смотрели в никуда. В одной руке, сведённой судорогой, он сжимал пачку фальшивых купюр. На плёнке, прямо над его сердцем, кто-то вывел жирным маркером:
«ДИАГНОЗ: ЖАДНОСТЬ. ЛЕЧЕНИЕ: УДУШЕНИЕ. РЕЗУЛЬТАТ: ЛЕТАЛЬНЫЙ».
И ниже, в углу, мелко, как подпись патологоанатома:
«1/5».
Воздух в кабинете стал густым и сладким. Тот самый запах — эфира и гнили.
Люба отшатнулась, спиной ударившись о дверной косяк. В горле встал ком. Она слышала, как Карина ахнула, но не с ужасом, а с восхищённым придыханием. Артэн крякнул.
— Интересная методика. Плёнка не пропускает воздух. Смерть от асфиксии в полной тишине. Клинически чисто.
— Заткнись, — впервые резко, почти по-звериному, прорычал Тимур. Он подошёл к телу, не касаясь его, изучая обстановку. — Никто не входил. Никто не выходил. Я чутко сплю.
— Значит, вошёл тот, кто не нуждается в дверях, — прошептала Карина. Её глаза горели. — Он здесь! Он начал спектакль! И выбрал идеального персонажа для первой сцены! Мелкий воришка, задавленный своим же ворованным добром! Ирония!
Константин молчал. Он смотрел на тело с холодным, сосредоточенным выражением, как учёный на интересный образец. Потом его взгляд упал на надпись «1/5».
— Пять, — тихо произнёс он. — Классическое число. Пять элементов. Пять стадий горя. Пять… жертв.
— Что ты говоришь? — выдохнула Люба.
— Ничего, — резко оборвал он, и его маска безупречного спокойствия на мгновение дрогнула, показав нечто расчётливое и испуганное одновременно. — Это чья-то больная шутка. Чья-то очень больная шутка.
— Шутка? — Люба заставила себя посмотреть на синее лицо Крысы. — Это шутка?
— Убийство — всегда шутка, — философски заметил Артэн, присев на корточки и рассматривая петлю. — Только смеётся не зритель. Шутит сама вселенная. Абсурд. Вы попали в палату с диагнозом «абсурд». Лечение… о, лечение обычно радикальное.
Тимур выпрямился. Его лицо было каменным.
— Демон. Дух. Неважно. Он здесь. И он считает. — Он посмотрел на Константина. — Ты знал. Знаешь что-то.
Константин встретил его взгляд без колебаний.
— Я знаю, что мы заперты. Главный выход с той стороны наглухо завален после обрушения. Чёрный ход, через который мы вошли, теперь тоже заблокирован. Я проверял на рассвете. Кто-то сдвинул снаружи железную плиту. Мы в ловушке.
Эта новость повисла в воздухе, страшнее самого трупа.
— Великолепно! — Карина хлопнула в ладоши. Все смотрели на неё как на сумасшедшую. — Настоящая locked room mystery! Классический сетап! Убийца среди нас, или призрак, или и то, и другое! И он дал нам анонс на будущее! Пять актов! Пять смертей!
Люба не выдержала. Она выбежала из кабинета в коридор, её рвало у стены, в тени огромного, пыльного плаката со схемой кровообращения. За ней вышел Константин. Он не пытался её утешить. Он прислонился к стене рядом, достал пачку сигарет, прикурил.
— Держись, филолог, — сказал он, выпуская струйку дыма. — Первый труп — всегда самый шоковый. Потом становится… привычнее.
— Ты монстр, — прошипела она, вытирая рот.
— Нет. Я реалист. Мы в ситуации тотального абсурда. Истерика и морализаторство здесь так же уместны, как зонтик в эпицентре вулкана. Нужно думать.
— Кто это сделал? Ты?
Он повернул к ней голову. В его глазах вспыхнула не то обида, не то азартная искорка.
— Если бы это был я, разве я стал бы так палиться? С плёнкой, с театральными надписями? Нет. Это работа… перфекциониста. Художника. Или того, кто хочет, чтобы мы поверили в художника.
Из рентген-кабинета донесся голос Тимура:
— Здесь. На плёнке. Ещё надпись. Мелкая.
Все, кроме Артэна, снова собрались у входа. Тимур осторожно пинцетом, найденным на столе, отогнал край плёнки у шеи трупа. Там, почти на самом сгибе, было выведено тонюсенькой, дрожащей линией, будто иглой:
«Ищите гримуар в челюсти».
— В челюсти? — переспросила Карина. — Какой челюсти?
Артэн, всё ещё сидевший на полу, вдруг забормотал:
— Челюсть… челюсть… в анатомичке. Кабинет биологии. Там был скелет. Студент-хулиган… выкрал нижнюю челюсть. Подменил на собачью. Скандал. Челюсть так и не нашли. Искали в морге, в палатах, в…
Он замолчал, уставившись в пустоту.
— В «челюсти» может быть не кость, — тихо сказала Люба. Все посмотрели на неё. — Метафора. «Челюсти» какого-то механизма. Ловушки. Или… или образ. Крыса попал в капкан. Его задавила челюсть его же жадности.
Константин посмотрел на неё с новым интересом.
— Неплохо для филолога в шоке. Ищем всё, что можно трактовать как «челюсть».
Поиски были жуткими, нервными. Они рылись в грудах хлама Крысы, осматривали старую стоматологическую установку в соседнем кабинете (её блестящие щипцы мерцали зловеще), заглядывали в каждую щель. Искали что-то, что могло бы быть «гримуаром» — книгу, тетрадь, свёрток.
Это нашёл Тимур. Он молча указал на старый плакат на стене самого рентген-кабинета. Плакат «Строение зуба». В углу, в изображении коренного зуба, кто-то давным-давно, ещё чернильной ручкой, нарисовал крошечную, едва заметную дверцу. А рядом стрелочку и буквы: «Секр.».
Тимур ногтем поддел край плаката. За ним была ниша в стене. И в ней лежала тонкая, в потёртом кожаном переплёте книга. На обложке, вытисненной стёршимися буквами, значилось:
«Протоколы эксперимента „КР-5“ и приложение: О способах установления контакта с резидентными фантомами локации. Госпиталь Св. Луки. 1948 г.»
Константин, не скрывая торжества, протянул руку. Но Тимур был быстрее. Он взял книгу, тяжело взвесил её на ладони.
— Гримуар, — произнёс он. — Инструкция к нашему кошмару.
Они вернулись в ординаторскую, оставив холодного, завёрнутого в чёрную плёнку Крысу в его кабинете-склепе. Книгу положили на стол, как бомбу. Константин открыл её. Страницы были пожелтевшими, испещрёнными сухими, казёнными записями, схемами, графиками энцефалограмм. А потом — символами, странными чертежами, текстами на латыни и на каком-то шизофреническом, выдуманном языке.
И там, на последних страницах, аккуратно вклеенный листок, написанный от руки тем же почерком, что и диагноз на плёнке:
«Ритуал призвания Сущности Пяти Шёпотов („Крикуна“) завершен. Для утоления её жажды требуются пять душ, отмеченных печатью порока, в соответствии с древней медицинской диалектикой: Жадность, Гордыня, Похость, Гнев, Уныние. По завершении цикла сущность уйдёт в покой, а место очистится. В противном случае — поглощение всех оставшихся. Процесс необратим. Начало: [дата, совпадающая с днём вселения Любы]».
А в самом низу, красными чернилами, приписка:
«P.S. Интересно, кто из вас, мои дорогие соседи, соответствуете остальным диагнозам? И кто из вас… был первым Званным?»
В комнате повисла тишина, густая, как перед грозой. Все смотрели друг на друга, но теперь уже не как на случайных сожителей, а как на потенциальных палачей, жертв и… Званных.
Первым заговорил Константин. Его голос звучал странно-бодро, будто он только что получил все ответы к сложному экзамену.
— Ну что ж, — сказал он, закрывая книгу с мягким стуком. — Правила игры изменились. Теперь мы не просто выживаем. Мы — участники больничного квеста со смертельным исходом. Вопрос на засыпку: кто из нас написал эту милую приписку?
Его взгляд, холодный и аналитический, медленно обвёл всех: замершую в театральной позе Карину, бормочущего что-то Артэна, непроницаемого Тимура, бледную Любу.
А с дальнего конца коридора, от двери в закрытое крыло, снова, на грани слышимости, донёсся тот самый звук. Не скрип. На этот раз — тихий, влажный, отчётливый смех.