Три вдоха на двоих
Ирина Стрельцова считала кислород так, как другие считают деньги перед зарплатой: с холодной точностью человека, для которого ошибка на процент означает не штраф, а смерть. На экране перед ней бежали цифры парциального давления, и все они складывались в число, которое она проверила три раза подряд, прежде чем поверить.
Она работала инженером систем жизнеобеспечения одиннадцать лет и за это время выучила один урок крепче любого другого: корабль прощает поломки в двигателе, в грузовом манипуляторе, даже в дальней связи. Двигатель можно чинить неделю, если есть запас хода по инерции. Без воздуха человек не может подождать лишний час, и никакая инструкция это не отменяет.
"Гефест-9" был грузовым транспортником ледовой линии, из тех, что месяцами таскаются между кольцами Сатурна и орбитальными станциями внутренней системы, набивая трюм замороженной водой, которую там, у станций, продают дороже, чем топливо. Сорок дней назад они пришвартовались к добывающей платформе на краю кольца А, набрали полный груз ледяных брикетов и развернулись домой, и все сорок дней Ирина проверяла регенератор по расписанию, без единого нарекания, пока три дня назад в них не влетел рой обломков, которые метеослужба станции сочла безопасным фоновым мусором.
Шестьдесят один процент.
Основной регенератор атмосферы транспортника "Гефест-9" должен был возвращать в контур девяносто два процента кислорода из выдыхаемого воздуха. После ледяного шторма, который трое суток назад расколотил обшивку правого борта градом обломков размером с кулак, регенератор держал только шестьдесят один. Разница уходила в утечку, которую Ирина еще не нашла, и в математику, которая с каждым часом становилась все менее милосердной.
Она отодвинулась от панели и потерла лицо ладонями. За переборкой негромко гудели насосы, качая охлажденный лед из грузовых контейнеров в реактор системы разгона, и этот звук всегда действовал на нее успокаивающе, потому что означал: корабль жив, корабль работает, корабль везет их домой. Но сегодня гул не помогал.
Дверь отсека с шипением ушла в паз, и вошел Матвей Орлов, капитан "Гефеста", в комбинезоне, испачканном герметиком по локоть.
— Заплату на тридцать втором шве держит, — сказал он вместо приветствия. — Дальше латать нечем, весь состав ушел на левый борт. Что у тебя с воздухом?
— Плохо. — Ирина развернула к нему планшет с графиком. — Регенератор не тянет девяносто два, как раньше. Держит шестьдесят один и медленно проседает. Я подозреваю трещину в теплообменнике камеры два, но добраться туда без остановки контура не могу, а остановить контур на профилактику — это минус четыре часа дыхания без циркуляции.
Матвей нахмурился, разглядывая цифры так, будто надеялся, что они изменятся под его взглядом.
— Ты уже смотрела саму камеру, не только показания?
— В скафандре, снаружи корпуса, час назад. — Ирина кивнула на монитор, где застыл кадр с наружной камеры осмотра: рваный шов обшивки, залатанный наспех, и рядом техническая панель теплообменника со снятой крышкой. — Трещина неглубокая, миллиметра три, но она проходит ровно через контур хладагента камеры два. Хладагент подмешивается в поток воздуха на выходе из регенератора микроскопическими дозами, и датчик кислорода принимает это за ложное насыщение. Регенератор думает, что воздух чище, чем есть, и недодает нужный процент. Заварить трещину можно за сорок минут, если найдем угол доступа без разгерметизации всего блока. Не найдем — придется резать соседнюю панель, а это те самые четыре часа простоя контура, о которых я говорила.
— Значит, латаем трещину, а не режем панель.
— Значит, латаем, если успеем поймать угол. Я туда пойду сама, после того как закончим этот разговор.
— До Кассини-7 сколько?
— Одиннадцать суток при нынешнем ускорении. Может, десять, если рискнем пережечь резерв топлива на разгон, но тогда тебе придется объяснять диспетчерской, откуда недостача.
— Одиннадцать суток. — Он произнес это медленно, взвешивая. — А по резерву что?
Ирина вывела вторую таблицу: расчет автономного запаса в баллонах аварийного хранения, независимого от регенератора. Цифры там были честные и неумолимые: шестьсот сорок килограммов жидкого кислорода, распределенные по восьми баллонам системы жизнеобеспечения, из которых два уже помечены желтым как частично разряженные после прошлого ремонта клапана.
— При штатном расходе на двух человек, ноль восемьдесят четыре килограмма в сутки на каждого плюс потери на утечки через шлюзы и скафандры, резерва хватит на четырнадцать суток даже без работающего регенератора. С запасом в три дня на непредвиденное. Мы долетим, даже если регенератор встанет насовсем.
— Тогда почему у тебя такое лицо, будто мы не долетим?
Ирина ткнула пальцем в третью строку таблицы, ту, которую она перепроверяла последний час, отказываясь верить собственным глазам.
— Потому что фактический расход выше расчетного. Не на десять процентов, не на статистическую погрешность приборов. На тридцать семь процентов выше того, что должны потреблять двое взрослых людей на этом корабле. И это не утечка, утечку я вижу отдельной строкой, она есть, но небольшая, я ее заложила в расчет. Это именно потребление. Кто-то дышит.
Матвей посмотрел на нее долгим взглядом, и в этом взгляде промелькнуло что-то, что Ирина не сразу опознала. Не удивление. Что-то, похожее на попытку решить, стоит ли врать дальше.
— На корабле два человека, Ирина. Ты и я. Экипаж по декларации, двое.
— Приборы так не считают.
— Приборы могли сбиться после шторма. Датчики расхода в первом контуре зацепило обломком, помнишь? Я лично менял плату у второго клапана.
— Я меняла калибровку после ремонта. Датчик врет ровно на два процента в плюс, не на тридцать семь. — Она встала, и планшет в ее руке казался вдруг очень тяжелым. — Матвей, я двенадцать лет считаю кислород для чужих экипажей и никогда не ошибалась настолько, чтобы спутать погрешность прибора с третьим ртом на борту. Кто у нас в трюме?
Пауза, которая за этим последовала, была длиннее, чем требовалось для честного "никого".
— Пойдем, покажу, — сказал он наконец, и в голосе не осталось ни капли прежней уверенности. — Только сначала выслушай меня, прежде чем начнешь считать вслух, сколько дней жизни это будет стоить.
Они спустились в грузовой отсек по узкому трапу, мимо рядов контейнеров с ледяными брикетами, добытыми на станции у колец Сатурна: тем самым грузом, ради которого "Гефест-9" провел на промысле сорок дней и ради которого теперь возвращался домой с трюмом, забитым замороженной водой стоимостью в годовой бюджет небольшого города. В дальнем углу, за последним рядом контейнеров, стоял герметичный бокс аварийного укрытия, тот самый, что предназначался для экстренной эвакуации экипажа при разгерметизации, а вовсе не для хранения груза.
Индикатор на боксе горел ровным зеленым: "занято, атмосфера в норме".
— Три дня назад, — заговорил Матвей, не глядя на нее, — когда нас накрыло шторм, я поймал сигнал бедствия с добывающей платформы "Эребус-3". Их станцию разнесло тем же градом обломков, что и нас, только у них пробило жилой модуль насквозь. Я не успевал развернуть весь корабль на спасательную операцию, у нас был поврежден борт, ты сама тогда трое суток латала контур охлаждения и не отходила от панели. Я успел забрать только одного. Он был в скафандре, без сознания, кислорода в баллоне оставалось на двадцать минут.
— И ты решил не будить меня для голосования.
— Я решил, что если разбужу тебя, ты сначала посчитаешь, а потом уже согласишься или откажешься, и на это уйдет минут двадцать, которых у сигнала бедствия не было. "Эребус-3", три человека в экипаже, я слышал их на канале аварийной частоты. Двое замолчали раньше, чем я успел довести шлюпку до места. Голос третьего оборвался ровно в тот момент, когда я подцепил его манипулятором. Я не знаю, услышал он меня или нет, когда я сказал "держись". Я до сих пор не знаю, там ли я его подхватил, где кончалась станция, или уже там, где кончался воздух в его баллоне.
Ирина молчала, слушая. В этом голосе не было бравады, не было желания выглядеть героем, было только глухое, застарелое чувство человека, который сделал единственный выбор, какой умел сделать в ту минуту, и с тех пор носит его как балласт.
Она сама летала с Матвеем четыре года и знала за ним одну черту, которую в личном деле не пишут: он никогда не считал сначала. Он действовал, а считал потом, разбирая обломки решения уже после того, как оно было принято. Именно поэтому ему нужен был инженер вроде нее на борту, а не потому, что уставом положено два человека в экипаже. Она злилась не на то, что он подобрал умирающего человека посреди ледяного поля. На его месте она, возможно, сделала бы то же самое, и не была до конца уверена, что не сделала бы это тем же способом, не разбудив ее, не потратив те же двадцать минут на голосование, которого не было времени проводить. Злилась она на другое: на то, что три дня он смотрел ей в глаза, слушал ее отчеты о расходе кислорода, кивал на ее цифры и ни разу не сказал, что в эти цифры давно закралась переменная, о которой знал только он.
— И ты не сказал мне.
— Ты бы отказалась разворачивать корабль. Ты права всегда считаешь первой, а потом решаешь.
— Я бы согласилась, — сказала Ирина тихо, и от того, как ровно это прозвучало, стало страшнее, чем от крика. — Но я бы считала с самого начала, Матвей, а не сейчас, когда у меня уже нет трех дней форы. Три дня назад расчет был другим. Три дня назад я могла перераспределить резерв заранее, скорректировать расход, подготовить второй комплект регенерации из ремонтных запасов. Сейчас я делаю то же самое, но с меньшим запасом времени и без права на вторую ошибку.
Она подошла к боксу и сверилась с показаниями на внешней панели: температура, давление, состав атмосферы внутри, и еще одна строка, которую Матвей, судя по всему, не читал внимательно, потому что иначе не смотрел бы на нее так спокойно.
Счетчик живых организмов внутри бокса показывал цифру три.
— Матвей, — сказала Ирина медленно, — сколько человек ты забрал с "Эребуса-3"?
— Одного. Я же сказал, одного, без сознания, в скафандре.
— Тогда почему датчик массы и датчик углекислого газа внутри бокса в один голос утверждают, что там дышат трое?
Он шагнул к панели и уставился на цифру так, будто она могла оказаться опечаткой, которая исправится сама. Не исправилась.
— Может, сбой датчика, — сказал он без всякой уверенности в собственных словах.
— Ты сам говорил, что датчики после шторма врут на два процента. Не с единицы на тройку.
Матвей провел ладонью по лицу, оставив на щеке темный след герметика.
— Я проверял бокс вчера вечером. Слышал только одно дыхание, ровное, медленное, как у него, у спасенного. Он еще не приходил в сознание, аптечка держит его в стабилизации до самой станции, я запустил протокол сам, по инструкции спасательного модуля. Если там кто-то еще, он не подавал голоса ни разу за трое суток. Либо тоже без сознания, либо...
Он не договорил, но Ирина закончила про себя сама: либо очень старательно молчит.
— Либо у меня в декларации по кислороду ошибка на целого человека, которую я не имею права списать на "либо", — сказала она вслух и шагнула к панели ручного открытия.
— Может, лучше я.
— Это моя система жизнеобеспечения и моя ошибка в расчете, если она там есть. Я сама.
Она положила ладонь на рукоять ручного открытия, и в этот момент индикатор внутри мигнул, будто что-то по ту сторону двери шевельнулось, услышав звук голосов снаружи. Она замерла на секунду, чувствуя холодный металл под ладонью, и почувствовала, как считающая часть ее сознания, та самая, что минуту назад раскладывала килограммы кислорода на дни полета, вдруг замолчала, вытесненная простым и неудобным вопросом: кто, кроме спасенного с "Эребуса-3", мог оказаться в этом боксе, и почему он до сих пор не подал голос.
Рукоять поддалась с тихим шипением сброса давления, и дверь бокса поехала в сторону.