Капсула без имени
Гефест-9 пах металлической пылью и хлором из вентиляции, и Дарья Ковач дышала через раз, как приучила себя за семь лет, каждый раз, когда сходила с трапа "Сирокко" на чужую палубу. Станция висела на самом краю разработанного пояса, там, где горнодобывающие тросы давно выбрали весь никель из астероида, а людям, которые остались тут работать на ледяных шахтах, выдали категорию три с половиной, что на языке Реестра означало полтора часа врачебной помощи в месяц и никакой пенсии.
Дарья категорию три с половиной презирала меньше, чем свою собственную третью, потому что третья давала иллюзию, будто человек чего то стоит, а три с половиной хотя бы не лгала.
Реестр гражданства придумали на заре расселения, когда Метрополия еще боялась, что переселенцы на дальних добывающих станциях однажды откажутся подчиняться и заберут с собой урановые шахты. Придумали красиво: единая база данных, чип под кожей у каждого новорожденного, категория от одного до четырех, определяющая долю в общем благе. Категория один означала полное гражданство, страховку, право голоса и место в списках на переселение в закрытые города Метрополии. Категория четыре означала трудовую разнарядку без срока и без права отказа, потому что формально такой человек соглашался на нее сам, подписывая контракт под угрозой лишения последних крох медицинской помощи. За сто с лишним лет систему ни разу не пересматривали, только достраивали новыми подкатегориями, вроде трех с половиной у горняков Гефеста, чтобы формально не нарушать закон о минимальных гарантиях и при этом ничего никому не гарантировать.
Ангар грузового причала был пуст, если не считать погрузчика с треснувшим бампером и человека, который его поджидал. Аркадий Сым носил такой же комбинезон, как все техники станции, но ткань на плечах у него не была вытерта, и это первым делом бросалось в глаза тому, кто десять лет возит контрабанду и разучился доверять людям с чистыми плечами.
— Ты опоздала на сорок минут, — сказал Аркадий, вместо приветствия сверяясь с планшетом.
— Твой стыковочный узел был занят военным баркасом. Ты забыл упомянуть, что здесь сегодня патруль.
— Патруль улетел час назад. Плановая проверка топливных норм, ничего интересного. — Аркадий убрал планшет и кивнул на контейнер у стены, накрытый термоизоляционной пленкой. — Груз готов. Один модуль, герметичная упаковка, вес двести десять килограммов. Доставить на подбитую точку у врат Кессель, координаты дам после старта. Оплата вперед, половина уже на твоем счету.
Дарья присела на корточки у контейнера и провела рукой по шву крышки. Обычная транспортная капсула для биоматериала, из тех, что использовали шахтерские госпитали для перевозки органов и вакцин. На боку не было ни одной маркировки, кроме серийного номера, стертого явно вручную.
— Что внутри.
— Ты же знаешь правило, Ковач. Не спрашивай, если оплата пришла вперед.
— Правило работает, пока груз не начинает мне гадить в трюме. Что внутри.
Аркадий помолчал, глядя мимо нее на пустой ангар, будто проверял, не подслушивает ли кто из стен.
— Медицинский образец. Ценный, хрупкий, никакого отношения к оружию или наркотикам, могу поклясться своей категорией. Заказчик очень торопится, потому что образец портится. У тебя есть шесть часов на выход к вратам, иначе контракт горит и деньги придется вернуть.
Шесть часов на маршрут, который обычно занимал десять, означало, что придется прыгать через два нестабильных узла подряд, а это уже стоило риска отдельной надбавки. Дарья назвала цифру. Аркадий не торговался, что напугало ее больше, чем сам груз.
Гоша Лимен, механик и второй пилот "Сирокко", встретил капсулу у трапа с тем выражением лица, с каким смотрел на все, что попадало на борт без внятной документации.
— Опять образец, — сказал он, когда прочитал накладную. — Помнишь прошлый образец. Тот, что оказался живым тритоном мутантом и сожрал половину проводки в грузовом отсеке.
— Этот в герметичной капсуле. Не сожрет.
— Ты всегда так говоришь.
Они закрепили контейнер в грузовом трюме, между баками с очищенной водой и ящиками старых деталей, которые Дарья держала на случай, если движки снова решат капризничать где нибудь в пустоте между звездами. Гоша дважды проверил ремни крепления, будто не доверял капсуле само по себе, а не только ее содержимому, и Дарья не стала его переубеждать, потому что чувствовала то же самое.
"Сирокко" отстыковалась от Гефест-9 через двадцать минут после того, как Дарья перевела последний платеж за топливо на счет станции. Корабль был старым транспортником класса Утиль, купленным на аукционе списанного флота Метрополии, и половина его систем работала на честном слове инженеров, которые давно ушли на пенсию или умерли. Но двигатели тянули стабильно, а корпус держал вакуум, и для Дарьи этого было достаточно, чтобы называть его домом.
Первый прыжковый узел они прошли без происшествий. Второй, тот самый нестабильный, тряхнул корабль так, что со стеллажа в кают-компании упала кружка с остывшим чаем, и Гоша долго ругался, вытирая пол. Дарья в это время сверяла курс на врата Кессель и старалась не думать о том, что случится, если капсула действительно везет что то живое, а тряска повредила систему жизнеобеспечения внутри.
Гоша, отскребая от пола остатки чая, ворчал, что контракт стоило проверить дважды, прежде чем соглашаться на шесть часов вместо десяти, и что Аркадий Сым однажды доведет их обоих до трибунала Реестра за перевозку неучтенного груза. Дарья слушала вполуха и думала о том, что за семь лет совместных рейсов Гоша ворчит перед каждым сомнительным контрактом и еще ни разу не отказался лететь, потому что деньги за такие рейсы позволяли им обоим оставаться независимыми, а не батрачить на транспортную корпорацию Метрополии за пайку и медицинскую страховку категории три.
Именно тогда на панели медицинского монитора, вмонтированного в стену трюма рядом с креплениями, замигал красный индикатор.
Дарья узнала этот сигнал сразу, потому что видела его однажды на станции, где лежал ее брат после аварии на шахте. Сигнал означал одно: внутри что то с пульсом, и этот пульс падает.
— Гоша, ко мне в трюм. Живо.
Они вскрыли капсулу вдвоем, потому что замок требовал два кода одновременно, а Дарья не хотела разбираться с блокировкой в одиночку, теряя драгоценные секунды. Крышка отошла с шипением выравнивающегося давления, и внутри, среди упаковочного геля и датчиков, лежала девушка лет пятнадцати, бледная до синевы, в тонком больничном комбинезоне без единой опознавательной нашивки.
— Аркадий сказал, медицинский образец, — тихо произнес Гоша, глядя на нее так, будто она могла в любой момент открыть глаза и обвинить их обоих.
— Аркадий соврал.
Дарья приложила два пальца к шее девушки, под линией волос, туда, где у любого гражданина Метрополии или Периферии находился встроенный чип Протокола, тот самый, что при рождении фиксировал категорию человека в общем Реестре и с тех пор решал, сколько врачебной помощи, свободы передвижения и права голоса у него будет до самой смерти. У девушки под кожей нащупывался только шрам, свежий, аккуратно зашитый, там, где чип обычно вживляли, а потом извлекали.
— Чипа нет, — сказала Дарья.
— Может, выпал.
— Чип не выпадает, Гоша, его вырезают. Значит, для Реестра эта девочка не существует. У нее нет категории, нет гражданства, ее вообще нет ни в одной базе данных обитаемого космоса.
Она проверила пульс еще раз, включила подачу кислорода через маску, лежавшую тут же в капсуле, и через минуту дыхание девушки стало ровнее, а краска начала возвращаться на губы. Гоша тем временем разворачивал упаковочный гель, ища документы или хоть что то объясняющее, и нашел под спиной девушки плоский металлический футляр размером с ладонь, приклеенный медицинским пластырем прямо к коже.
— Это еще что.
Дарья осторожно отклеила футляр и открыла защелку. Внутри лежал информационный кристалл военного образца, из тех, что использовали для передачи данных без подключения к общей сети, чтобы никакой перехватчик не смог прочитать содержимое на расстоянии. На боку кристалла кто то нацарапал иглой одно слово: Протокол.
— Аркадий не сказал ни слова про кристалл, — заметил Гоша.
— Аркадий вообще много чего не сказал.
Дарья стояла над телом незнакомой девочки, у которой не было ни имени, ни гражданства, ни права находиться в этом трюме живой, и чувствовала, как в груди поднимается то самое ощущение, которое она пыталась не пускать в себя три года подряд, с тех пор как ее брата Родиона переквалифицировали в категорию четыре после несчастного случая на добывающей платформе и увезли по трудовой разнарядке в направлении, которое ей не сообщили. Ощущение было простое: она снова смотрела на человека, которого система решила стереть, и снова могла либо сдать этого человека, либо рискнуть всем ради него.
В прошлый раз она выбрала первое. Родиона забрали, а она подписала бумаги о невмешательстве, потому что боялась потерять корабль и категорию, единственное, что у нее оставалось.
Интерком в рубке зашипел раньше, чем она успела додумать эту мысль до конца.
— "Сирокко", говорит патрульный крейсер Метрополии "Гарпия", вы приближаетесь к контрольной зоне врат Кессель. Требуем снижения скорости и подготовки к плановому досмотру согласно протоколу пограничного контроля. Ожидайте стыковочный код.
Гоша посмотрел на Дарью так, как смотрел только в самые скверные моменты их совместной работы.
— Плановый досмотр. У врат, где никогда не бывает патрулей, потому что там нестабильный узел.
— Аркадий сказал, что патруль улетел с Гефеста час назад.
— Может, этот с другого направления.
— Может, — сказала Дарья, хотя уже не верила в совпадения. Слишком много всего сошлось за последние шесть часов: спешный заказ, надбавка без торга, груз без документов и патрульный крейсер именно там, где по всем расчетам не должно было быть ни одного военного борта на сотню тысяч километров.
Она вернулась к панели трюма и открыла список экипажа "Сирокко", зарегистрированный в бортовом журнале для таможенных проверок. В списке значились два человека: она сама и Гоша Лимен. Любой посторонний на борту, тем более человек без чипа Протокола, означал немедленную конфискацию корабля и, весьма вероятно, обвинение в контрабанде живых людей, за которое категорию понижали до нуля без суда.
У Дарьи было около двух минут до того, как крейсер пришлет стыковочный код и потребует открыть шлюз для досмотровой команды.
Она посмотрела на девушку, которая как раз в этот момент дернула веками и застонала сквозь кислородную маску, будто пыталась вынырнуть из наркоза раньше времени. Потом посмотрела на металлический футляр с кристаллом в своей руке. Потом на верхний ящик инструментального стеллажа в углу трюма, где три года хранился старый чип Протокола, аккуратно завернутый в тряпку, тот самый, что врачи вырезали из шеи ее брата перед тем, как переквалифицировать его в категорию четыре, и который она забрала себе на память, потому что не смогла его выбросить.
Чип мертвеца по документам не значился в базе как утерянный. Он просто висел в системе на имени Родиона Ковача, категория четыре, статус: местонахождение неизвестно.
— Гоша, тащи сканер регистрации с медицинского поста. Быстро.
— Дарья, если ты хочешь сделать то, о чем я думаю...
— У нас две минуты. Тащи сканер.
Гоша не стал спорить дальше и метнулся к посту. Дарья открыла ящик, достала сверток, развернула тряпку и взяла в руки чип брата, холодный, легкий, почти невесомый для того, сколько он значил. За спиной, в динамике интеркома, зазвучал новый сигнал: стыковочный код принят, шлюз номер два готовится к открытию с внешней стороны. Шипение выравнивающегося давления донеслось из коридора почти сразу же, слишком быстро для обычной процедуры, будто досмотровая команда торопилась не меньше, чем сама Дарья.
Девушка на носилках открыла глаза, мутные, ничего не понимающие, и одними губами произнесла имя, которого Дарья никогда раньше не слышала.
Дарья поднесла чип к сканеру над кроватью девушки в тот самый момент, когда шлюз за ее спиной с шипением начал открываться.