Глава 1. Ночной звонок

Телефон зазвонил в два часа ночи, и Алевтина поняла все еще до того, как взяла трубку. В такое время звонят по одной-единственной причине.

— Аля, приезжай. — Голос тети Гали дрожал, будто она держала его в руках и он выскальзывал. — Маму увезли в областную, инсульт. Врачи говорят, состояние тяжелое.

Алевтина уже стояла посреди темной кухни, хотя не помнила, как встала с кровати. За окном спал чужой ей теперь город с чужими фонарями, и только одно оставалось прежним: если звонят из Заречья, значит случилось непоправимое.

— Я выезжаю. Буду к утру.

Она положила трубку и еще минуту стояла неподвижно, слушая, как колотится сердце. Три года она не ездила туда добровольно. Три года выстраивала жизнь так, чтобы Заречье оставалось точкой на карте, а не местом, куда возвращаешься. И вот одна фраза тети Гали разрушила всю эту конструкцию быстрее, чем экскаватор разрушает дом.

За спиной скрипнула дверь спальни, и в кухню вышел Виктор, щурясь от света холодильника, который Алевтина забыла закрыть.

— Что случилось? Кто звонил?

— Мама. У нее инсульт, я еду в Заречье.

— Сейчас? Ночью? — Он посмотрел на нее с той аккуратной тревогой, с которой всегда смотрел на любую проблему, будто оценивал ее масштаб перед тем, как решить, стоит ли вмешиваться. — Давай я поеду с тобой. Или хотя бы закажу такси до вокзала, зачем тебе за руль в таком состоянии.

— Я справлюсь сама, Витя. Правда.

— Ты же говорила, что не вернешься туда никогда.

— Мама важнее любых обещаний себе, — ответила она и стала собирать сумку, чтобы не встречаться с ним взглядом. Виктор был хорошим, спокойным, надежным, и именно поэтому она выбрала его два года назад: с ним не было той боли, которая когда-то давно поселилась в ней вместе с одним-единственным именем. Заречье грозило разбудить это имя, и Алевтина совсем не была уверена, что готова снова его услышать.

Дорога заняла пять часов. Алевтина ехала на автомате, вцепившись в руль, и за окном менялись сначала фонари Москвы, потом темные поля, потом указатель с названием, от которого у нее каждый раз сводило скулы: «Заречье, 12 км». Она не была здесь с похорон отца. Тогда она поклялась себе, что больше не переступит эту границу.

Клятвы легко даются в двадцать шесть лет и трудно держатся, когда мать лежит в реанимации.

В больнице пахло хлоркой и чем-то казенным, отчего у Алевтины сразу заныло в груди: этот запах она помнила с детства, с той зимы, когда сюда же привезли отца, и он больше не вышел. Тетя Галя сидела в коридоре на пластиковом стуле, сжимая в руках вязаную кофту матери, будто это могло что-то изменить.

— Аля. — Тетя Галя вскочила и обняла ее так крепко, что стало трудно дышать. — Слава богу, ты здесь.

— Что говорят врачи?

— Ишемический инсульт. Прооперировали сосуд, но нужна дальнейшая терапия, реабилитация, лекарства. — Тетя Галя запнулась, и Алевтина сразу почуяла неладное. — Аля, там счет на реабилитационный центр. Большой счет. Мама сказала, что раньше кто-то помогал с лечением, но в последний месяц выплаты прекратились, а без них ее просто не возьмут в центр.

— Кто-то помогал? — Алевтина нахмурилась. — Кто?

— Она не говорила. Всегда отвечала, что это не мое дело, и переводила разговор. Я думала, может, ты знаешь.

Алевтина покачала головой. Она не знала. У них с матерью были ровные, но неблизкие отношения после того, как она уехала: звонки по праздникам, короткие фразы, ни слова о том, что действительно болит. Оказывается, мать все это время скрывала не только диагноз, но и то, что кто-то платит за нее.

— Сколько нужно на центр?

Тетя Галя протянула сложенный листок, и когда Алевтина развернула его, у нее пересохло во рту. Сумма была такой, что все ее сбережения архитектора закрыли бы едва ли треть.

Из ординаторской вышел врач, немолодой, с усталым лицом человека, который за смену успел сообщить слишком много плохих новостей.

— Вы дочь Громовой Надежды Петровны?

— Да. Скажите честно, какие у нее шансы.

— Первые сутки после ишемического инсульта решающие, но она сама держится, это хороший знак. — Врач сверился с планшетом. — Проблема в другом: реабилитацию такого уровня наша больница не потянет, нужен специализированный центр в области. Раньше у вашей матери уже была похожая ситуация с сердцем, два года назад, и тогда лечение тоже оплачивал не полис, а какой-то частный договор. В этот раз договор почему-то не сработал, я звонил уточнить и мне сказали, что финансирование приостановлено с прошлого месяца.

— Приостановлено кем?

— Этого мне не сообщили, — врач развел руками. — Знаю только, что без оплаты в центр ее не возьмут, а без центра восстановление может не наступить вовсе.

— Я найду деньги, — сказала она тверже, чем чувствовала. — Продам что-нибудь. Возьму кредит. Что угодно.

— Продавать уже почти нечего, — тихо сказала тетя Галя. — Дом отца забрали за долги, ты же знаешь. Остался только старый мамин участок с мастерской деда, но его вроде хотели выкупить под застройку. Комбинат Рыбиных, кажется.

При этом имени Алевтина почувствовала, как внутри что-то сжалось в кулак.

— Рыбины забирают все, что осталось от нашей семьи, по кусочку, — сказала она. — Сначала комбинат отца, потом дом, теперь участок.

— Аля, это давняя история…

— Три года — не такая уж давняя история, тетя Галя.

Она не стала продолжать. Не здесь, не в коридоре больницы, где мать боролась за каждый час жизни. Алевтина попросила пропустить ее хотя бы на пять минут, и медсестра, поколебавшись, провела ее в палату. Мать лежала маленькая и белая среди аппаратов, и одна половина ее лица не слушалась, когда она попыталась улыбнуться дочери.

— При-е-хала, — с трудом выговорила мать, и от того, как тяжело давалось ей каждое слово, у Алевтины на глаза навернулись слезы.

— Конечно приехала. Куда я денусь.

— Не… продавай мастерскую, — прошептала мать. — Там… папины чертежи. Все, что осталось.

— Мама, тебе нужно лечение важнее любых чертежей.

Мать сжала ее руку неожиданно сильно для человека, который час назад чуть не умер, и Алевтине показалось, что в глазах у нее мелькнуло что-то похожее на вину. Договорить мать не успела: в палату вошла медсестра и попросила закончить.

Всю ночь Алевтина просидела в коридоре, составляя в голове списки: что продать, кому позвонить, у кого занять. К утру список свелся к одному варианту, который она не хотела произносить даже мысленно. Единственная организация в Заречье, у которой хватало денег и интереса выкупить старую мастерскую по цене, достаточной для реабилитационного центра, называлась «Рыбин Групп».

Она ненавидела саму мысль о том, чтобы переступить порог этого офиса. Но выбора не было.

Мастерская деда стояла на берегу реки, деревянная, пропахшая стружкой и лаком, и Алевтина помнила себя маленькой, сидящей на подоконнике, пока дед вырезал очередную модель моста. Именно там она впервые взяла в руки карандаш и линейку и решила, что тоже будет строить. Продать это место означало продать не доски и не землю, а последний кусок себя настоящей, до катастрофы, до Москвы, до Виктора. Но мать была важнее чертежей, важнее памяти, важнее гордости, и Алевтина заставила себя думать именно так всю дорогу до стеклянного здания на главной площади.

Здание комбината перестроили: вместо серой советской коробки теперь стоял стеклянный куб, в котором отражалось небо и который выглядел так, будто его случайно перепутали городом и поставили не там. Алевтина вошла внутрь с ощущением, что переступает через собственную гордость буквально, физически, ногами.

— Мне нужно к Егору Рыбину, — сказала она администратору. — По личному делу.

— Как вас представить?

— Громова. Алевтина Громова.

Девушка за стойкой чуть изменилась в лице, видимо, фамилия здесь была не пустым звуком, и, набрав номер, что-то тихо сказала в трубку. Через минуту она подняла взгляд с явным удивлением.

— Он ждет вас. Третий этаж, приемная.

Пока Алевтина поднималась, память против воли утаскивала ее в другой лифт, в других обстоятельствах, в тот вечер, три года назад, когда она бежала по этой же лестнице искать Егора, чтобы спросить прямо: почему его отец обвиняет ее отца в растрате, которую он не совершал. Тогда Егор не открыл ей дверь. Просто передал через охрану, что ему нечего сказать.

Она не простила ему этого молчания. Даже сильнее, чем само обвинение.

В приемной третьего этажа было тихо и почти пусто: только секретарша за компьютером у дальней стены и низкий столик с папками, приготовленными, судя по всему, для утреннего совещания. Секретарша попросила подождать буквально минуту, Егор заканчивал звонок, и вышла принести воды, оставив Алевтину в компании этих самых папок.

Дверь кабинета открылась быстрее, чем она рассчитывала.

Егор Рыбин почти не изменился, разве что стал шире в плечах и обзавелся той спокойной уверенностью, которая появляется у людей, привыкших, что их слушаются. Три года назад она бы сказала, что любит эти серые глаза больше всего на свете. Сейчас она сказала себе, что ничего не чувствует, и почти в это поверила.

— Алевтина. — Он не улыбнулся, но и не отвел взгляд. — Проходи.

— Я здесь не в гости, — ответила она, оставаясь у порога. — Мне сказали, что комбинат хочет выкупить участок с мастерской деда под Заречьем. Матери нужны деньги на лечение после инсульта. Я готова продать участок по вашей цене, если сделка закроется быстро.

Что-то дрогнуло в его лице, коротко, почти незаметно.

— Я знаю про инсульт.

— Естественно, знаешь. У тебя же весь город на зарплате.

— Аля, я могу просто перевести деньги на центр. Без всякого участка. Сегодня же.

— Нет. — Она произнесла это резче, чем хотела. — Я не возьму у Рыбиных ни рубля даром. Только продажа, только по документам, только так, чтобы никто потом не сказал, что твоя семья снова купила себе право распоряжаться моей.

— Ты все еще думаешь, что я купил тебя тогда. Или продал.

— Я думаю, что ты промолчал, когда моего отца обвинили в растрате, которую он не совершал, и позволил своему отцу забрать комбинат, дом и, кажется, вообще все, до чего он мог дотянуться. — Голос у нее сорвался, но она заставила себя договорить. — А теперь предлагаешь мне деньги просто так, будто это что-то исправит.

— Я не молчал, Аля. Ты просто не знаешь, что происходило на самом деле.

— Тогда расскажи.

Егор посмотрел на нее так, будто взвешивал каждое слово на весах, которые не показывали нужный результат ни при одном раскладе.

— Не сейчас. Не в приемной, за пять минут до того, как ты уедешь обратно в Москву и снова не будешь отвечать на звонки три года. — Он покачал головой. — Сначала твоей матери нужна помощь. Остальное подождет.

Он смотрел на нее так долго, что она почти пожалела о резкости.

— Как скажешь, — сказал он наконец. — Оформим как сделку. Юрист подготовит бумаги за час, я распоряжусь ускорить перевод, чтобы деньги были в клинике сегодня же вечером.

— Спасибо, — выдавила она, ненавидя себя за это слово.

— Подожди здесь, я подпишу приказ бухгалтерии.

Он вышел, и Алевтина осталась одна в приемной, у того самого низкого столика с папками. Рыться в чужих бумагах было не в ее правилах, и лезть в них она не собиралась, но одна папка лежала раскрытой, а сверху, на самом видном месте, была скреплена стопка платежных квитанций с грифом «оплачено».

Она бы прошла мимо, если бы не увидела фамилию матери.

«Громова Н. П., реабилитационное лечение, ежемесячный платеж».

Руки задрожали, когда она взяла листы и начала листать. Квитанции шли одна за другой, помесячно, за три года, с того самого месяца, как умер отец. Внизу каждой стояла одна и та же подпись, одни и те же инициалы: Е. Рыбин.

Все три года, что она считала мать брошенной, одинокой, забытой родным городом, кто-то каждый месяц платил за ее лечение. И этим кем-то был не благотворительный фонд, не государство, не случайный добрый человек.

Это был Егор.

Тот самый Егор, который три года назад не открыл ей дверь и не сказал ни слова в защиту ее отца. Тот самый Егор, чья семья, по ее собственной уверенности, разрушила все, что у нее было. Он платил за мать втайне от нее все это время и молчал так же упорно, как молчал тогда.

За спиной послышались шаги. Алевтина стояла с папкой в руках, когда дверь снова открылась и в приемную вошел Егор с подписанными документами.

Он увидел, что у нее в руках. И, кажется, впервые за все утро по-настоящему испугался.

— Аля, положи это на место.

— Ты платил за маму три года. — Она подняла на него глаза, и голос у нее дрожал уже не от горя, а от чего-то совсем другого. — Молча. Все это время. Почему?

Он не ответил сразу, и в этом молчании было куда больше правды, чем в любых его словах за все утро. Потом шагнул к столу, выдвинул нижний ящик и достал вторую папку, тоньше первой, с застаревшей от времени картонной обложкой.

— Потому что твой отец не крал те деньги, Аля. — Он положил папку перед ней. — И здесь доказательство того, кто украл их на самом деле.