Глава 1. Шестеро по списку

Датчик номер три показывал углекислый газ выше нормы третий час подряд, и Марта Стрешнева уже знала, чем это кончится: она перетащит компрессор, разберет узел до последнего фильтра, найдет забитую мембрану или не найдет ничего, и в любом случае к вечеру устанет так, как будто разгружала лед голыми руками.

— Триста восемьдесят четыре, — сказала она вслух, глядя на цифру. — Час назад было триста семьдесят один.

Голос в пустом отсеке прозвучал глухо, будто его сразу проглотили обшивка и лед за ней. На «Пелене» так было всегда: звук не отражался, а тонул, и Марта за два месяца хода привыкла разговаривать сама с собой, потому что иначе тишина в отсеках напоминала о том, что связи с Землей нет уже сорок один день, и будет еще недели три, пока Солнце уйдет с линии между кораблем и ретрансляторами.

Она достала планшет, открыла суточный отчет по системе жизнеобеспечения и вывела на экран простую таблицу, которую вела с первого дня рейса. Слева: сколько картриджей регенерации осталось. Справа: сколько дней хода. Внизу, жирным: сойдется ли одно с другим, и с каким запасом. После аварийного выхода в открытый космос на второй неделе, когда заваривали пробоину от каменной крошки, запас картриджей просел с двадцати двух дней прочности до одиннадцати. Марта тогда пересчитала все заново и решила для себя: больше ни одного случайного расхода. Цифры на этом корабле не были удобством. Они были единственным, что говорило правду, когда некому было спросить с Земли.

Она сняла крышку узла регенерации, вытащила фильтрующую мембрану третьего датчика и посмотрела ее на просвет переносным фонарем. Ни трещины, ни налета соли, ни следа конденсата там, где он появляется первым при старении мембраны. Мембрана была чистой, как будто ее поставили вчера. Марта все равно заменила ее новой из резерва, потому что правило было простое: если сомневаешься в детали, меняй деталь, а сомнения оставляй для цифр, которые деталями не объяснить.

Она вставила новый датчик, откалибровала его по эталонной смеси из баллона и вышла из отсека регенерации, оставив систему на пересчет. Пересчет занимал сорок минут. Марта решила потратить их на ужин, потому что голодной аналитикой она не доверяла даже себе.

До «Пелены» она три года отработала на орбитальной верфи возле Весты, где однажды подписала акт приемки картриджей, не проверив партию лично, положившись на чужую подпись выше в цепочке. Партия оказалась бракованной на восемь процентов, и станцию спасло только то, что до этого запаса не успели дойти. С тех пор Марта проверяла все сама, каждый раз, и коллеги за глаза звали ее занудой, а в лицо, после того случая, никто ни разу не сказал этого слова. Она считала, что это была не мнительность, а обычная плата за право спать спокойно на корабле, где спросить не с кого, кроме себя.

***

В кают-компании пахло сушеным луком и подгоревшим кофе. За столом уже сидели Игорь Огарков, капитан, крупный человек с руками, которые всегда выглядели так, будто он только что закончил чинить что-то тяжелое, штурман Тимофей Реут, двадцати шести лет, самый молодой на борту и единственный, кто до сих пор вел личный дневник от руки, а не в планшете, и техник ледовой обвязки Гриша Пахомов, флегматичный, немногословный, с татуировкой якоря на предплечье, хотя в его жизни не было ни одного моря.

— Опять третий барахлит? — спросил Огарков, не отрываясь от миски.

— Заменила, — ответила Марта, садясь на свое место. — Но дело не в датчике. Мембрана чистая, калибровка держит эталон день в день. Расход углекислого выше на тринадцать процентов от нормы за последний час, и это до замены, и после замены тоже, я проверила обоими методами.

— На двенадцать человек не хватит воздуха на всех сразу подумать, — сказал Гриша, не поднимая головы от миски. — А нас шестеро.

— В том и странность, — сказала Марта. — Тринадцать процентов на шестерых, это не ошибка счета и не дрейф прибора. Это ровно то количество, которое дает седьмой человек среднего сложения при обычной нагрузке. Я проверяла по таблицам медслужбы дважды.

За столом стало тихо на секунду дольше, чем требовалось, чтобы просто прожевать. Потом вошла Ксения Лаврова, судовой врач, худая женщина с короткой стрижкой и привычкой сначала слушать, потом говорить, села рядом с Тимофеем и спросила:

— Кого хороните?

— Марта нашла у нас лишнего пассажира, — сказал Огарков с усмешкой, но усмешка вышла короче, чем он, видимо, рассчитывал. — По воздуху.

— Я не говорила «пассажира», — уточнила Марта. — Я говорю, что расход не сходится с шестью людьми. Причины могут быть скучные. Утечка в контуре, которая не показывает себя по давлению, но повышает нагрузку на регенерацию. Или мембрана врет асимметрично, хотя я ее уже сменила. Или где-то в трюме идет медленное разложение органики, которое я пока не нашла.

— Или кто-то дышит там, где ты его не считаешь, — сказала Ксения без нажима, как о клиническом факте, а не о страшилке.

— Или это, — согласилась Марта. — Поэтому я и не хочу гадать. Я хочу пересчитать.

В дверь заглянула Саша Дементьева, вторая техник, с масляным пятном на скуле и в перчатках, которые она не сняла даже за столом.

— Захват держит нормально, лед не гуляет, — доложила она Огаркову, потом посмотрела на общее молчание за столом. — Я что-то пропустила?

— Марта считает, что на борту нас семеро, — сказал Гриша с редкой для себя интонацией, в которой пряталась не то шутка, не то проверка.

Саша хмыкнула коротко, но Марта заметила, что взгляд у нее стал чуть острее обычного, будто фраза задела то, о чем Саша предпочла бы не думать. Именно Саша два месяца назад, перед стартом, разбирала личные вещи снятого с рейса инженера ледовой добычи и сдавала их обратно на склад базы снабжения, потому что больше было некому. Марта помнила, как Саша тогда сказала одну фразу и больше не возвращалась к теме: человек четыре года готовился к этому рейсу, а улетел без него из-за перелома руки на погрузке, и это была, по ее словам, самая глупая несправедливость, какую она видела.

— Мало ли что показывает прибор, — сказала Саша и села, стягивая перчатки. — Приборы на этом корабле уже подводили. Помните пробоину.

— Пробоина была снаружи и в металле, а не в воздухе, — заметила Марта. — Здесь другое.

Ужин закончился обычным порядком: Огарков ушел на мостик проверить траекторную поправку, Гриша и Саша отправились менять фильтры в грузовом трюме, Ксения унесла посуду. Тимофей задержался дольше остальных, делая вид, что доедает то, что доесть было уже нельзя, и Марта, поймав момент, спросила негромко:

— Тимофей, ты весь ужин молчал. Обычно ты первый лезешь с версиями.

Он повертел ложку в руках и не сразу посмотрел на нее.

— Три дня назад, на ночной вахте, камера в хвостовом коридоре моргнула, — сказал он тихо. — Один кадр выпал, потом снова пошла картинка. Я списал на помеху от ледового поля, доложил в журнал техобслуживания и забыл. Не хотел говорить при капитане, он не любит, когда я вижу то, чего нет.

— А теперь?

— Теперь мне кажется, что я видел что-то, чего нет, не потому что мне показалось, а потому что оно правда там было и не хотело, чтобы его записали.

Марта не стала успокаивать его дежурной фразой. Она только кивнула и попросила прислать ей точное время того кадра, чтобы свериться с журналом доступа. Тимофей ушел, а она осталась одна с планшетом и решила сделать то, что делала всегда, когда цифры не сходились, а объяснений было слишком много: проверить руками, а не верить прибору и не верить себе на слово.

***

У главного шлюза на металлической пластине, привинченной еще на верфи, был выбит список отсеков «Пелены», их назначение и статус на момент постройки. Гравировка не могла соврать так, как иногда врал прибор после удара микрометеорита или скачка напряжения. Марта взяла с собой второй планшет, синхронизированный с системой контроля доступа, и пошла по кораблю отсек за отсеком, сверяя каждую дверь с гравировкой и с текущим статусом в базе.

Жилой блок, шесть кают, все заняты, все совпадает. Кают-компания, камбуз, санузел общий, малый санузел, все на месте. Медицинский отсек, Ксения держала его в порядке, ничего лишнего сверх штатной описи. Машинное отделение, регенерация воздуха, силовая установка, все опломбировано штатно, пломбы целые, она проверила каждую пальцами. Грузовой трюм с ледяным блоком, холодный, как и должен быть, Гриша и Саша работали там, она слышала их голоса через переборку, приглушенные, но живые, и от этого звука на секунду стало спокойнее.

Оставался хвостовой технический коридор, куда обычно никто не ходил, потому что там не было ничего, кроме резервных баллонов кислорода, щита аварийного освещения и одного помещения, которое на гравировке значилось как каюта номер семь.

Марта остановилась перед этой дверью дольше, чем перед остальными.

Каюта номер семь была спроектирована для седьмого члена экипажа, инженера ледовой добычи, который должен был лететь с ними, но за четыре дня до старта получил перелом при погрузке, и его сняли с рейса, заменив досрочной автоматизацией одного узла захвата. Марта помнила это, потому что сама подписывала пересчет воздуха и провизии под шестерых вместо семи, и помнила, что каюту тогда опечатали, а вещи несостоявшегося пассажира вернули на склад базы через Сашины руки. В судовой роли этого человека не было вообще, будто его выписали из истории рейса целиком, а не просто сняли с полета.

На двери висела бумажная полоса с печатью базы снабжения, старая, слегка пожелтевшая от рециркулированного воздуха. Полоса была целой. Никто не срывал ее и не приклеивал заново, это Марта видела сразу, у нее был профессиональный глаз на то, что подделано, а что нет.

Но замок каюты был электронный, а бумажная полоса всего лишь формальность поверх него, для инспекции на верфи и для внутреннего порядка компании. Марта поднесла второй планшет к считывателю и открыла журнал доступа за последние двое суток.

Строка за строкой шел стандартный список: капитан, дважды, плановый обход; Гриша, доступ в грузовой трюм; Ксения, медицинский отсек; сама Марта, регенерация воздуха, несколько раз за день. А в три часа четырнадцать минут этой ночи, когда все, кроме вахтенного, должны были спать, журнал показывал открытие каюты номер семь.

Код доступа был указан полностью: буквенно-цифровая строка стандартного личного пропуска. Марта вбила его в поиск по базе экипажа. Система выдала пустой ответ. Код не соответствовал ни одному действующему пропуску на борту, ни архивному, ни аннулированному, ни даже пропуску того самого несостоявшегося седьмого инженера, который она на всякий случай тоже проверила отдельно. Код не значился нигде, кроме этой единственной строки в журнале, как будто существовал только для того, чтобы один раз открыть одну дверь.

Марта пролистала журнал дальше назад, до времени того самого выпавшего кадра с камеры, о котором рассказал Тимофей. Секунда в секунду с моргнувшей камерой в этом же коридоре журнал доступа показывал короткий сбой связи с датчиком двери, полсекунды без сигнала, и это было единственное совпадение во всем журнале за три дня, которое не объяснялось ни ремонтом, ни помехой от ледового поля снаружи.

Статус замка на экране планшета в это самое мгновение показывал не «заперто», как должно было быть у опечатанного и пустого помещения. Он показывал «открыто».

Марта стояла в пустом техническом коридоре, там, где звук тонул в обшивке быстрее, чем где бы то ни было на корабле, и слышала только свое дыхание и ровный гул системы регенерации где-то за переборкой, которая в этот самый час выгоняла на тринадцать процентов больше воздуха, чем полагалось шестерым.

Она могла развернуться и позвать Огаркова. Могла разбудить Ксению, которая умела оставаться спокойной там, где остальные теряли голову. Вместо этого Марта стояла и слушала собственное дыхание, считая его по привычке, как считала все на этом корабле: вдох, выдох, четыре секунды на цикл, шестнадцать циклов в минуту, и ни один из них не принадлежал никому, кроме нее.

За переборкой позади нее вентиляция сделала едва слышный перепад тона, короткий, в четверть секунды, будто где-то в системе только что закрылась и снова открылась заслонка. Марта знала звук каждого узла на этом корабле наизусть за два месяца хода, и этот звук не принадлежал ни одному известному ей узлу.

Она протянула руку и положила ладонь на дверь каюты номер семь, туда, где по чертежу должна была проходить вентиляционная решетка.

Металл был теплым.