Глава 2. Разговор в пустом зале

Игорь закрыл за собой дверь плотнее, чем требовалось для обычного делового разговора, и Ксения поняла: то, что он собирается сказать, не для чужих ушей, даже для ушей помощницы Инны Валерьевны.

— Садись, — сказал он, указывая на ближайший стул, и тут же спохватился, что здесь не его кабинет и не ему распоряжаться чужой мебелью. — Извини. Просто это долго объяснять стоя.

Ксения не села. Оставаться на ногах казалось единственным способом не сломаться прямо сейчас, потому что сесть рядом с ним, слушать его спокойно и по-человечески, было почти предательством по отношению к той девочке в белом платье, которая до сих пор жила где-то внутри и все еще ждала объяснений.

— Тогда говори стоя.

Он кивнул, будто ожидал именно такого ответа, и открыл папку, которую до этого держал под мышкой. Достал несколько скрепленных листов с таблицами и печатями, положил их на стол между ними, но не пододвинул к ней, а придержал рукой, словно боялся, что она выхватит документы раньше времени.

— Это отчет об оценке земли под рынком. Официальный, заказанный «Горизонт-Девелопментом» три месяца назад. Компенсация арендаторам считается по нему, с квадратного метра торговой площади, умноженного на коэффициент местоположения.

— Я не разбираюсь в коэффициентах, Игорь. Мне интересно, почему ты сбежал восемь лет назад, а не как считают квадратные метры.

— Дай мне договорить, а потом спрашивай что хочешь, и я отвечу на все, — в его голосе впервые за весь разговор прозвучало что-то похожее на мольбу. — Потому что это тоже про восемь лет назад. Я не сразу понял связь, но когда понял, уже не смог просто промолчать и подписать бумаги.

Ксения замолчала, чувствуя, как внутри холодеет от предчувствия.

— В приложении к отчету указана дата первой оценки этого участка. Не три месяца назад. Восемь лет.

Он подвинул к ней один лист, и Ксения увидела внизу мелким шрифтом дату: апрель, восемь лет назад, тот самый месяц, та самая весна, когда она в белом платье стояла у фонтана и считала минуты по часам на телефоне, пока батарея не села где-то ближе к трем ночи. Ниже, в графе «заказчик первичной оценки», значилось название компании, которого она никогда не слышала прежде: «Стройинвест-Юг». А еще ниже, там, где обычно указывают ответственного со стороны заказчика, стояли подпись и фамилия: Ляхов С. И.

— Твой отец, — сказала она, и это прозвучало не вопросом.

— Мой отец, — подтвердил Игорь. — Восемь лет назад он уже заказывал оценку этой земли. Рынок собирались сносить еще тогда, когда мы с тобой сидели на крыше гаражей и придумывали, в каком городе снимем первую квартиру. Просто тогда у компании не хватило денег выкупить участок у города целиком, сделка встала на паузу на несколько лет, и все затихло. А сейчас деньги нашлись, и мой отец, много лет возглавляющий совет директоров «Горизонт-Девелопмента», довел до конца то, что начал давно.

Ксения смотрела на четкие уверенные буквы подписи и пыталась связать их с человеком, которого видела всего пару раз, издалека: отца Игоря она запомнила по одному случаю, когда тот молча забрал сына с крыши гаражей, не сказав ей ни единого слова, будто ее не существовало вовсе.

— Не понимаю, при чем тут наш с тобой фонтан.

— При том, что в ту ночь отец приехал за мной, — Игорь произнес это тихо, глядя не на нее, а в стол, будто там было легче удерживать взгляд, чем на ее лице. — Не просто так приехал. Он уже тогда знал про этот участок, знал, что рано или поздно рынок придется расселять, и, видимо, догадывался, что твоя семья держит здесь киоск. Он приехал ко мне домой, пока я собирал сумку для нашего с тобой автобуса, и сказал, что ты уже передумала. Что звонила ему, потому что не смогла дозвониться до меня, и попросила передать, что не придешь, что все это была ошибка.

Что-то в груди Ксении сжалось так резко, что стало трудно дышать.

— С моего номера в ту ночь никто никому не звонил. Я весь вечер просидела с телефоном в руке, звук на полную громкость, и ждала твоего звонка, а не наоборот.

— Теперь я это знаю, — Игорь поднял на нее глаза, и в них было столько застарелой боли, что Ксения на секунду забыла о собственной. — Тогда у отца был знакомый в компании мобильной связи, и подмена номера была не такой уж редкой услугой для таких, как он. Сообщение выглядело так, будто пришло с твоего телефона. Мне было восемнадцать, я боялся его больше, чем верил себе, и я поверил.

Ксения опустилась на тот стул, который он предлагал минуту назад, потому что ноги в самом деле перестали держать. Восемь лет она носила в себе образ мальчика, который просто испугался взрослой жизни и сбежал в теплую квартиру родителей, предпочтя удобство любви. Оказалось, правда была куда расчетливее и куда взрослее, чем предательство восемнадцатилетнего мальчишки, и легче от этого почему-то не становилось.

— И ты молчал восемь лет. Даже когда вырос. Даже когда мог сам все проверить.

— Я звонил тебе через полгода, номер уже не отвечал, ты сменила симку. Приезжал к дому твоей бабушки следующим летом, соседи сказали, что вы переехали в другой район. Я не искал тебя так, как должен был искать, это правда, и я не собираюсь оправдываться за это молчание. Но я не лгал тебе про то сообщение. Я сам узнал правду только год назад, когда разбирал архив отцовской переписки для одного судебного разбирательства, и нашел записи о звонке в компанию мобильной связи, дата в дату.

В дверь постучали, и, не дожидаясь ответа, заглянула Марьяна Олеговна с телефоном в руке, лицо у нее было встревоженное сильнее прежнего.

— Простите, что мешаю. Игорь Сергеевич, вам звонит ваш отец, говорит срочно, — она протянула трубку, но, увидев лица обоих, замялась в дверях, явно почувствовав, что вошла не вовремя. — И еще, Ксюша, тебя это тоже касается: собрание перенесли, подписать предварительное согласие на переезд теперь просят не через месяц, а в пятницу. Три дня.

Она вышла так же быстро, как появилась, оставив после себя ощущение, что земля под ногами стала еще более зыбкой. Игорь взял трубку, коротко произнес несколько фраз таким же гладким деловым голосом, каким говорил на собрании, положил телефон в карман и снова повернулся к Ксении.

— Отец требует, чтобы согласие подписали до пятницы, пока никто из арендаторов не успел заказать независимую оценку и не увидел разницу в цифрах. Он торопит специально.

— Ты только что рассказал мне, что твой отец разрушил мою жизнь восемь лет назад ложным сообщением, а теперь он еще и обманывает меня и всех, кто торгует на этом рынке, с деньгами. Зачем ты рассказываешь мне это сейчас? Тебе было бы проще промолчать, снести рынок, заплатить компенсацию по своим квадратным метрам и уехать обратно в город на дорогой машине.

— Потому что оценка земли занижена вдвое, — сказал Игорь, и в голосе снова появилась деловая четкость, но теперь Ксения слышала в ней не холод, а сдерживаемую злость. — Отец специально придержал реальную стоимость участка, чтобы компания заплатила городу и арендаторам меньше, а разницу вывел через подставную фирму на этапе перепродажи новых площадей. Я нашел вторую, настоящую оценку в его личном сейфе на прошлой неделе. Она в три раза выше той, что лежит перед тобой.

— Ты хочешь сказать, что нас всех собираются обмануть на реальных деньгах, не только меня лично.

— Я хочу сказать, что если я подпишу документы по этой цифре, полтора десятка семей с этого рынка получат гроши за место, которое стоит городской квартиры каждому, а мой отец получит разницу себе на счет через компанию, зарегистрированную на его троюродного брата. И я хочу сказать, что не собираюсь этого подписывать.

За окном конторы уже сгущались вечерние сумерки, где-то в коридоре уборщица загремела ведром, торопясь закончить смену, а Ксения все смотрела на лист бумаги с чужой подписью, пытаясь понять, во что теперь верит и кому.

Она поднялась и подошла к узкому конторскому окну, за которым темнел уже почти опустевший рынок: тетя Люда убирала банки с прилавка в фанерные ящики, дядя Толя гремел железным ставнем мясного павильона, и вся эта обычная вечерняя суета вдруг показалась Ксении невероятно хрупкой, будто ее можно было смахнуть одним росчерком чужого пера в кабинете за сто километров отсюда.

— Полтора десятка семей, — повторила она вслух, не оборачиваясь. — Тетя Люда двадцать лет солит огурцы на этом месте. Дядя Толя выкупил свой павильон, когда его сын лежал в больнице, и деньги ему дала как раз моя бабушка, без расписки, потому что здесь так принято. Если ты хочешь, чтобы я поверила в твою внезапную совесть, покажи, что готов встать против отца не только на словах в пустом кабинете.

— Я это понимаю, — Игорь встал рядом, но не слишком близко, будто чувствовал, что сейчас имеет право лишь на определенную дистанцию. — Именно поэтому копия у меня с собой, а не заперта в сейфе, где ее никто, кроме меня, не найдет. Но если я вынесу ее на всеобщее собрание завтра утром, отец поймет, откуда утечка, за один телефонный звонок. Мне нужно решить, кому показать ее в первую очередь, чтобы у людей было время подготовиться, а не просто устроить панику, которую он тут же назовет провокацией конкурентов.

— Почему я должна поверить тебе на слово? У меня в руках только твои слова, Игорь. Ты умеешь говорить убедительно, я сегодня утром это слышала на собрании.

— Поэтому я принес не только слова. — Он полез во внутренний карман пиджака и достал сложенный вчетверо лист, отдельный от папки, явно припрятанный заранее, будто собирался показать его с самого начала разговора независимо от того, куда тот повернет. — Копия настоящей оценки. Снял ее с сейфа отца три дня назад, когда узнал, что киоск номер семь принадлежит тебе. До этого я вел себя как обычный представитель компании и собирался просто выполнить работу. Прости, что не сразу сказал правду, мне нужно было время убедиться, что я готов рискнуть тем, что у меня есть, ради того, что сам разрушил восемь лет назад.

Ксения взяла лист трясущимися руками, развернула и увидела колонки цифр, действительно втрое больше тех, что стояли в официальном отчете, а внизу снова подпись Ляхова-старшего, но уже под грифом «для внутреннего пользования, не разглашать».

— Если покажешь это кому-то из арендаторов, отец узнает в течение суток, и ты потеряешь не только должность.

— Он выкинет меня из совета директоров, из компании, возможно, из семьи, в том смысле, в каком у нас вообще осталась семья. Я готов на это. Я просто хочу, чтобы ты знала, на что идешь, прежде чем решишь, доверять мне или нет.

Ксения сложила лист обратно, по тем же сгибам, и, убирая его в свою сумку, задела локтем забытую на краю стола фотографию, ту самую, что нашла в его папке час назад и вернула на место. Снимок перевернулся лицевой стороной вниз, и на обороте, там, где раньше она даже не подумала смотреть, обнаружилась мелкая надпись карандашом, полустертая временем, сделанная явно не рукой Игоря и не ее собственной.

Она наклонилась ближе, щурясь в тусклом свете конторских ламп, и разобрала несколько слов и дату, от которых во рту у нее сразу пересохло.

— Игорь, — сказала она медленно, — посмотри сюда. Это не твой почерк и не мой.

Он подошел, склонился рядом над фотографией, и Ксения увидела, как у него на скулах заходили желваки.

— Дата на месяц раньше нашего выпускного, — сказал он тихо. — Значит, кто-то знал про фонтан заранее. Кто-то, кроме нас двоих.

Ксения перевернула снимок еще раз, вглядываясь в круглые, старомодные буквы, выведенные явно не второпях, а с той аккуратностью, с какой пишут люди, привыкшие подписывать открытки и вести хозяйственные тетради. И чем дольше она смотрела на этот почерк, тем сильнее внутри поднималось узнавание, от которого стало страшнее, чем от всего услышанного за этот вечер.

— Я знаю, чья это рука, — сказала она наконец. — Мне нужно поехать домой. Прямо сейчас.