Глава 2. Ксюша
Трамвай внизу проехал и стих, а Кира все стояла посреди чужой кухни с квитанцией в руке и слушала, как в ушах у нее шумит кровь.
Она положила бумагу обратно под кружку, ровно так, как та лежала, потому что руки уже начали действовать быстрее, чем голова успевала отдать команду: вернуть след на место, не оставить после себя ничего, что выдало бы, что здесь кто-то рылся в чужих бумагах. Профессиональная привычка сработала раньше паники: она умела возвращать вещи в исходное положение так аккуратно, что хозяин квартиры никогда не заподозрил бы, что декоратор передвигал его чашку.
Только на этот раз хозяином был ее собственный муж.
Кира отошла к окну и оперлась ладонью о подоконник, туда, где стояла колонка с саксофоном, будто музыка все еще имела право играть как ни в чем не бывало. За стеклом, тремя этажами ниже, женщина с коляской переходила дорогу на красный свет, потому что видела, что машин нет. Кира подумала, что вот так же, наверное, четыре года переходила на красный свет собственной жизни, потому что видела, что машин нет, и ни разу не проверила по-настоящему.
Телефон в кармане завибрировал снова. Она вздрогнула так, что чуть не выронила его, и, увидев на экране имя Люды, а не Дениса, выдохнула с облегчением, которое тут же показалось ей самой отвратительным: она обрадовалась не мужу.
«Как продвигается? Виктор Романович спрашивает, можно ли ему заскочить пораньше, посмотреть до показа. Ему для клиента важно, чтобы все было идеально, он на этой сделке трясется как никогда».
Кира напечатала «Да, конечно, жду» и удивилась тому, как ровно легли буквы, будто их печатал кто-то другой, спокойный и разумный, а не она сама, у которой внутри все еще звенело от фамилии на квитанции.
Она подумала, что «трясется как никогда» это странная формулировка для риелтора, продающего обычную студию у вокзала, и тут же одернула себя: за четыре года в профессии она научилась не додумывать чужие слова, додумывание чужих слов было ее личной болезнью, а не профессиональным качеством.
Кира подошла к картонной коробке из-под обуви, куда час назад сложила три чужие фотографии, и присела рядом с ней на корточки, хотя все внутри нее сопротивлялось этому действию, как будто открывать коробку заново значило признать, что квартира больше не просто заказ. Она достала первую рамку: мужчина лет пятидесяти, крепкий, седой на висках, снят у окна, в белой рубашке без галстука, смотрит немного мимо объектива, как смотрят люди, которых снимают против воли. Кира вглядывалась в это лицо и не находила в нем ничего от Дениса: у ее мужа были темные волосы без седины, узкие плечи пловца, а не эта основательная, кряжистая стать. Значит, человек на фотографии не был Денисом, и это одновременно принесло облегчение и добавило нового вопроса: чей это тогда дом, если хозяин квартиры не Денис, а какой-то седой мужчина, а платит за аренду тем не менее Соснин Денис Александрович.
Она отложила первую фотографию и достала вторую, ту, где седой мужчина стоял с ребенком лет семи на руках, оба щурились на солнце, а на обороте синими чернилами, тем же круглым почерком, что и на форзаце книги, было выведено: «Папа и я, дача, август». Кира перевернула карточку еще раз, подсчитывая: если ребенку на снимке было семь, а бумага пожелтела достаточно, чтобы выглядеть пятнадцатилетней давности, значит, сейчас этому ребенку должно быть за двадцать. Выходило, что седой мужчина был не любовником Ксюши и не хозяином квартиры в собственном смысле слова, а скорее ее отцом, чьи старые фотографии молодая женщина возит с квартиры на квартиру, потому что больше возить ей, кажется, было некого.
Третья фотография, та, где в кадре была рука на плече без лица, теперь читалась иначе: может быть, это и была сама Ксюша, маленькая, безымянная, обрезанная краем чужого детства, случайный след человека, который в этой истории хотел казаться легким и незаметным, а на деле уже успел завести шкатулку с сережками и постельное белье не для гостей.
Она посмотрела на часы. Без двадцати пять. Час двадцать до показа, минут пятнадцать, может, двадцать до Виктора Романовича. Времени было ровно столько, сколько нужно, чтобы либо сорваться, либо доработать.
Кира выбрала работать. Не потому что была сильной, а потому что не знала, что делать с тем, что узнала, а руки, занятые делом, всегда помогали ей не думать раньше времени.
Она вернулась к сумке с рабочими инструментами и достала складную тряпочную корзину для белья, свою, привозную, для того, чтобы спрятать чужие мелочи с виду на время показа. Раньше, час назад, она собиралась только убрать личные фотографии и халат. Теперь, с новым знанием, каждая вещь в квартире читалась иначе, будто кто-то включил в комнате другой свет, и все тени легли по-другому.
Она подошла к стеллажу со спальным местом, туда, где раньше только переложила книгу Пастернака, не читая ничего, кроме одной страницы. Сейчас она взяла книгу снова, уже другими руками, и раскрыла ее с самого начала, на форзаце.
Там, мелким почерком, синими чернилами, было написано: «Д., с первой годовщины, чтобы читал вслух, а не только дарил. К.»
У Киры на миг остановилось дыхание, потому что подпись была «К.», и она сама себе едва не поверила, что это ее собственная рука, что это ее подарок, что она просто забыла. Но почерк был чужой, круглый, с завитком на хвостике буквы, не ее, острый и мелкий. И год не сходился: их с Денисом первая годовщина была девять лет назад, и в тот год она подарила ему не книгу, а часы, она это помнила совершенно точно, потому что копила на них три месяца тайком от него.
Значит, «К.» на форзаце была не она.
Кира села на край дивана, застеленного ее собственным пледом, и почувствовала, что земля под ней утратила часть своей твердости. Она вспомнила строчку из ежедневника: «К. может приехать раньше расписания». Час назад она прочитала это как предупреждение о самой себе, о декораторе по имени Кира, которую нужно было не пустить раньше времени. Теперь выходило иначе. «К.» здесь, судя по книге, была не мимолетным гостем и не декоратором. «К.» дарила книги с надписями. «К.» была своя в этой квартире настолько, что муж хранил ее подарок на самом виду, у изголовья.
Она заставила себя не додумывать, пока не проверит. Правило номер один в ее профессии: только факты, факт за фактом, потому что чувства врут, а вещи нет.
Кира встала и подошла к стеллажу, отгораживающему спальное место от остальной комнаты. Он был высокий, до потолка, забитый книгами через одну полку и коробками через другую, и с обратной стороны, там, где стеллаж смотрел на неширокую нишу у стены, обнаружилась низкая дверца, встроенный шкаф, узкий, но глубокий, из тех, что застройщик делает вместо кладовки.
Она открыла его без раздумий, сказав себе, что это законная часть ее работы: перед показом полагается проверить все места хранения, чтобы освободить их для эффекта простора, который любят покупатели.
На верхней полке лежали стопки постельного белья, обычного, недорогого, купленного явно не для показа, а для жизни. Ниже, на плечиках, висела одежда, и Кира сразу увидела, что это не мужская одежда.
Пальто, светлое, короткое, размер явно не Денисов и не ее собственный, чуть меньше, стройнее. Платье, темно-зеленое, с открытой спиной, из тех, что надевают не в офис. Пара туфель на высоком каблуке, тридцать шестого размера, судя по стельке, аккуратно составленных рядом, будто их сняли и сразу поставили на место, привычным движением человека, который делает это не в первый раз.
Кира провела пальцем по рукаву пальто, ощущая ткань, дорогую, кашемировую, и подумала с неожиданной, почти профессиональной ясностью: эта женщина не гостья на одну ночь. У гостьи не бывает встроенного шкафа с постельным бельем и туфель, стоящих ровно.
На нижней полке, за коробкой обуви, стояла шкатулка, деревянная, с откидной крышкой, из тех, что продают в подарочных отделах вместе с духами. Кира достала ее и открыла.
Внутри лежали сережки, тонкие, золотые, с одним небольшим камнем в каждой, явно не бижутерия, и записка, сложенная вдвое, на плотной бумаге, какую кладут в цветочные букеты.
Кира развернула ее.
«Ксюше. За то, что не побоялась начать заново. Твой Д.»
Она перечитала три раза, каждый раз медленнее, чем предыдущий.
Ксюша. Не Ксения даже, не полное имя, а домашнее, короткое, такое, каким называют не по должности и не по фамилии, а по праву близости, по праву многих вечеров подряд. Кира вдруг с отчетливостью, от которой ей стало физически нехорошо, вспомнила, как сама Денис звал ее в первые годы «Кирюша», и как перестал где-то на пятом году, незаметно, без объявления, просто однажды она поняла, что уже давно не слышала этого слова, а спрашивать, почему, не стала, потому что давно решила не быть женщиной, которая считает мужу утраченные ласковые слова.
Она сидела на полу у открытого шкафа с шкатулкой в руках и вдруг подумала о худшем: а что, если эта Ксюша тоже не первая, что если формула у Дениса такая же отработанная, как у нее самой формула с шестью подушками, свечой и чужой счастливой семьей в рамке, и он просто раз в несколько лет меняет декорации, оставляя основной жилец на месте, а роль хозяйки уходит к новой женщине.
«Кирюша» всплыло в памяти целиком, со всеми обстоятельствами: он звал ее так по утрам, когда приносил кофе в постель в их первую съемную зиму, и один раз, посреди овощного рынка, крикнул это слово через два ряда прилавков так громко, что обернулись три незнакомые женщины, и Кира тогда смеялась до слез, прижимая к груди пакет с мандаринами. Она помнила точный день, когда слово исчезло, хотя тогда не придала этому значения: они переезжали в новую квартиру с эркером, и Денис, разбирая коробки, вдруг назвал ее просто по имени, деловито, спрашивая, куда ставить микроволновку. Кира решила тогда, что это от усталости переезда, что ласковые слова вернутся, когда закончится ремонт. Ремонт закончился. Слово не вернулось. Она не спросила почему, потому что к тому времени уже освоила главное правило их брака: не спрашивать о том, что можно объяснить занятостью.
Кира заставила себя закрыть шкатулку и вернуть ее на нижнюю полку ровно в тот отпечаток на пыли, который та оставила, миллиметр в миллиметр, потому что за годы работы у нее выработался инстинкт человека, который умеет исчезать из чужого пространства бесследно. Она задвинула туфли на прежнее место носками к стене, расправила рукав пальто, чтобы не осталось складки от ее пальцев, и только тогда поняла, что делает это не для показа покупателю, а для того, чтобы Ксюша, вернувшись сюда в следующий раз, ничего не заметила. Мысль была отвратительная и очень трезвая одновременно: она защищала не мужа, не соперницу, а саму возможность узнать больше, прежде чем кто-либо узнает о ней.
Телефон снова завибрировал. На этот раз это был Денис.
«Как дела на показе? Не забудь про халат в ванной, это важная деталь для атмосферы, не убирай его».
Кира прочитала сообщение три раза, и с каждым разом внутри у нее что-то сжималось туже. Он написал про халат. Про свой собственный халат, с монограммой, будто это была бытовая мелочь, случайная деталь интерьера, а не вещь, которую подарила ему жена на седьмую годовщину и которую он якобы истрепал и выбросил на даче родителей. Он не просто хранил ее подарок здесь, в чужой жизни, он еще и распоряжался, чтобы декоратор, которым по случайности оказалась она сама, не смела его убирать.
Она напечатала в ответ: «Хорошо, не буду», и удивилась во второй раз за час, насколько спокойно это прозвучало на экране.
Кира убрала шкатулку обратно на нижнюю полку, ровно туда, где та стояла, аккуратно, будто и не открывала, потому что понимала: пока Денис не знает, что она знает, у нее есть время подумать, а не действовать сгоряча. Она задвинула дверцу шкафа и вернулась к работе, к подушкам, к вазе без цветов, механически поправляя то, что уже было поправлено, потому что руки хотели заниматься чем-то, а голова отказывалась.
Она успела разложить плед на диване во второй раз, аккуратнее прежнего, когда в дверь позвонили.
Не постучали, не набрали код на домофоне снизу, а именно позвонили в саму дверь, коротко и уверенно, тем звонком, каким звонит человек, у которого есть основания думать, что дверь ему откроют без вопросов.
Кира замерла с пледом в руках. По ее подсчетам, до Виктора Романовича оставалось еще минут пятнадцать, а на звонок снизу, через домофон подъезда, никто не жаловался, консьержка бы предупредила.
Значит, у двери стоял кто-то, у кого были свои ключи от домофона внизу.
Она положила плед, вытерла ладони о джинсы и медленно пошла к двери, чувствуя, как сердце бьется где-то в горле, и думая только одно: если это она, если это Ксюша, забывшая что-то и вернувшаяся раньше расписания, то через секунду две женщины в жизни одного мужчины впервые встретятся лицом к лицу, и ни одна из них не будет к этому готова.