Глава 3. Восточный вал

Лошадь Тимофею дали смирную, старую, привыкшую, видно, возить кого угодно и куда угодно без лишних вопросов, и это было к лучшему, потому что сам он верхом не ездил лет с армии и то на плацу, а не по узким улицам крепости, освещенным факелами через один. Дарина скакала рядом, не оглядываясь, а по бокам держались четверо стражников с копьями, только теперь копья смотрели не на Тимофея, а по сторонам, в темные проулки между домами.

— Вы всегда так гоняете по своему городу ночью, — спросил Тимофей, вцепившись в поводья, — или это специально для меня, чтоб я не сбежал?

— Специально для тебя, чтобы ты не свалился, — не оборачиваясь, ответила Дарина. — И для того, чтобы мы успели, пока восточный узел совсем не погас. От слов до дела у нас в такие ночи разница на счет.

— А ты сама давно хранительница, — спросил Тимофей, просто чтобы не молчать и не слушать, как громко бьется у него сердце. — Или тоже с самого начала при жезле стояла.

— Двадцать три года, — Дарина чуть повернула голову, но взгляда от дороги не отвела. — Меня отдали Дому в двенадцать лет, когда во мне впервые проснулась искра. С тех пор я держу западный участок стены, тот, что за домом моих родителей, и каждый вечер, когда зажигаю там свет, вижу, как в окнах загораются такие же огни, обычные, домашние. Мне нравится думать, что это я их зажигаю тоже, хоть это, конечно, не так работает.

— А платить за это чем будешь, как Освальд говорил? Тоже искрой до дна?

— Уже плачу, — коротко ответила она, и по тому, как она это сказала, Тимофей понял, что дальше расспрашивать не стоит.

Улицы вскоре кончились, и они выехали на широкую дорогу вдоль внутренней стороны вала, откуда Тимофей впервые смог разглядеть крепость целиком: не просто стену, а кольцо, огромное, растянутое на много верст, утыканное башнями через равные промежутки, и над каждой башней тянулась та же бледная линия света, местами ровная, местами мигающая. За внешним краем стены, там, где земля уходила под уклон к темному лесу, вообще ничего не горело, только изредка проскакивала та же зеленоватая зарница, что Тимофей видел в первую минуту после того, как очнулся на здешних камнях.

— Это оно там, за лесом, Мрак, — сказал он, не столько спрашивая, сколько уже понимая ответ.

— Мрак не место, — поправила Дарина, придерживая коня на повороте. — Это состояние земли, с которого сняли Полог слишком надолго. Там, за лесом, когда-то тоже стояли города, такие же, как наш. Полтысячи лет назад Мрак вошел туда через брешь пошире этой, и с тех пор оттуда никто не возвращается, а то, что оттуда выходит, уже не помнит, кем было раньше.

— То есть твари эти, которых вы боитесь, — Тимофей поежился, — это не звери какие-то особые, а бывшие люди?

— Не знаю, — честно сказала Дарина после долгой паузы. — Никто из живых не подходил достаточно близко, чтобы спросить. И я бы предпочла, чтобы так оставалось и дальше.

Она пришпорила коня, давая понять, что разговор окончен, и остаток пути они проделали молча, если не считать стука копыт и далекого, все более отчетливого по мере приближения низкого гула, того самого, знакомого Тимофею до зубной боли гула подгоревшего контакта, только на этот раз куда более сильного и рваного, чем у Северного узла.

Восточная башня встретила их суетой: десяток хранителей в темно-синих плащах толпились у постамента, а рядом металась невысокая женщина с седыми, коротко стриженными волосами, в руках у нее была связка жезлов, похожая на ту, что Тимофей уже видел у Дарины, только эта дрожала мелкой дрожью, будто женщина едва удерживала ее.

— Ирмина, — Дарина спрыгнула с коня на ходу. — Что с узлом?

— Хуже, чем с северным, — магистр Ирмина не отрывала взгляда от постамента. — Свет проседает уже не волнами, а рывками, и с каждым разом проседает глубже. Я влила в него столько силы, сколько хватило бы на три обычных подпитки, а толку на пятую часть. Еще час, и я останусь без искры вообще, а узел все равно погаснет.

— Тогда прекрати лить, — Тимофей уже спешился и шел к постаменту, доставая на ходу отвертку. — Если контакт плохой, ты только зря сжигаешь себя, оно все равно утекает мимо жилы. Дай гляну.

Ирмина смерила его недоверчивым взглядом, но Дарина коротко кивнула, и магистр, поколебавшись, отступила на шаг.

Тимофей присел у постамента и с первого взгляда понял: тут было хуже, чем на Северном узле, причем не количественно, а по-другому. Накладка, закрывающая соединение желоба с гранью кристалла, была не просто потемневшей от времени, она была погнута, будто кто-то поддевал ее снаружи чем-то твердым, и в щель под ней было втиснуто нечто, чего там точно не должно было быть.

— Так, — Тимофей достал из сумки маленькие плоскогубцы. — А вот это уже интереснее. У вас тут что, крепления такие делают, с прокладкой?

— Какой прокладкой? — не поняла Ирмина.

— Вот этой, — Тимофей аккуратно, стараясь не сорвать резьбу, поддел плоскогубцами край чего-то тонкого и темного, зажатого между накладкой и гранью кристалла, и потянул. Предмет вышел с сухим скрежетом, и все, кто стоял рядом, невольно подались вперед.

Это была тонкая металлическая пластинка, размером с ноготь, явно обрезанная по краю чем-то острым, а не отломанная и не оплавленная. На одной стороне пластинки виднелись параллельные бороздки, ровные, будто их прочертили напильником, нарочно, чтобы пластинка встала враспор и не выпала сама.

Тимофей повертел находку в пальцах, поднес ближе к факелу, потом зачем-то понюхал, будто по запаху металла можно было прочесть больше, чем по виду.

— Это не окисление, — сказал он наконец, поднимая находку так, чтобы видели все. — Это прокладка. Кто-то специально вставил кусок металла между контактами, чтобы они не смыкались плотно. У нас в Заречье так делают, когда хотят вывести автомат из строя, но чтоб на первый взгляд было незаметно: подсовывают что-нибудь тонкое под контакт, и он вроде цел, а толком не работает. Ваш узел не старился восемь лет. Его кто-то держал полуживым специально, а сегодня ночью, похоже, решил добить и его, и северный, разом.

В зале, а вернее у подножия башни, повисла тишина такая, что было слышно, как потрескивают факелы.

— Смотрите, край ровный по всей длине, без единой зазубрины, — добавил Тимофей, показывая пластинку Ирмине и Дарине. — Такое не отломить руками и не отгрызть зубами, тут нужен хороший острый инструмент и твердая рука, которая знает, что делает. Я вот такие пластинки полжизни выпиливал, только из жести, когда прокладки под контакты подгонял. Кто бы это ни сделал, он не тыкал наугад. Он знал, куда именно совать, чтобы вы полгода думали на старость камня, а не на чужие руки.

— Отпечатки пальцев у вас в мире тоже читают? — вдруг спросила Ирмина, глядя на него с новым, настороженным интересом.

— Иногда, — Тимофей пожал плечами. — Тут на пластинке не отпечатки, тут почерк инструмента, а это иногда даже надежнее.

— Дай сюда, — Дарина взяла пластинку у него из рук и повернула ее так и эдак. Не бороздки от инструмента ее удивили, а сам металл: не тускло-серый, как у всего кованого в этом мире, а с легким рыжеватым отливом.

— Я такой металл видела только один раз, — тихо сказала она. — В хранилище Дома, среди вещей, найденных на теле безыскрового тысячу лет назад. Летопись называет его медью с той стороны и говорит, что таким металлом пользовались только чужаки вроде тебя.

— У нас такой на каждом углу, — Тимофей повертел в руках находку прежде, чем ее забрали. — Медная проволока, обычная, из щита какого-нибудь. Если это то, о чем я думаю, значит, ваш диверсант либо сам оттуда, откуда я, либо очень внимательно изучил того, кто был здесь тысячу лет назад, и повторяет за ним буква в букву.

— Или это один и тот же, — тихо произнесла Ирмина, и от этой фразы даже видавшие виды стражники переглянулись.

— Тысячу лет одному существу не прожить, даже среди Мрака, — отрезала Дарина, но голос ее звучал не так уверенно, как слова.

— А если он не тысячу лет живет, а просто пришел недавно, как я, — сказал Тимофей, и сам не заметил, как эти слова прозвучали хуже, чем он рассчитывал.

Один из стражников, стоявших у постамента, тут же выступил на шаг вперед.

— Хранительница, а если это как раз он и есть, — сказал он, кивнув на Тимофея так, будто озвучивал то, что вертелось на языке у половины присутствующих. — Тот, кто разбирается в наших узлах лучше нас, кто нашел прокладку с первого взгляда, у кого на ладони знак Хранителей и кто честно говорит, что такая медь у него дома на каждом углу. Может, диверсант и есть перед нами, а второго снаружи мы выдумали от страха.

— Тогда зачем мне чинить узел, который я сам же испортил, у вас на глазах, час назад, — огрызнулся Тимофей, чувствуя, как у него самого от такой логики похолодело внутри. — Мне что, шило в трусах, что ли, оно мне зачем.

— Затем, чтобы мы тебе поверили, — не сдавался стражник. — А потом уже спокойно портил остальные, пока мы бегаем с факелами не в ту сторону.

— Хватит, — оборвала обоих Дарина, хотя по лицу ее было видно, что мысль эта у нее самой уже мелькала и не давала покоя. — Если бы Гвоздев хотел погасить узел до конца, ему хватило бы просто ничего не делать, а не тащить контакт назад к жизни у нас на глазах. Подозревать легче всего того, кто рядом и у кого руки в мазуте. А инструмент на холме держит не он, потому что он весь этот час стоял передо мной. Разбирайтесь с логикой в свободное время, сейчас у нас другая забота.

Договорить она не успела: со стены раздался протяжный крик одного из караульных, и все разом обернулись на голос.

— Хранительница! Оно здесь! На гребне, у самой опушки, смотрит на башню!

Тимофей вслед за остальными взбежал по лестнице на верх стены и увидел то же, что видел ночью у Северного узла: одинокий силуэт на дальнем холме, длинный, неровный, слишком долговязый для человека и слишком прямой для зверя. Только теперь силуэт стоял намного ближе, чем в прошлый раз, и в неверном свете зарниц Тимофей разглядел то, чего не разглядел на Северном валу: в одной из слишком длинных рук существо держало что-то узкое и прямое, отблескивающее металлом, будто зажатый в кулаке инструмент.

— Оно ждало, пока мы найдем прокладку, — тихо сказала Дарина, вставая рядом с Тимофеем и не отрывая взгляда от силуэта. — Иначе зачем показываться именно сейчас, а не когда узел только начал гаснуть.

Существо на холме шевельнулось. Не бросилось вперед, не зарычало, а неторопливо, почти нарочито развернулось боком к башне и двинулось вдоль опушки на запад, туда, где по внутренней стороне вала темнела еще одна дозорная башня, куда меньше и старее восточной.

— Оно уходит, — с явным облегчением выдохнул один из стражников.

— Оно не уходит, — Дарина уже кричала вниз, на двор, срывая с пояса рог. — Оно идет вдоль вала, к Западной сторожевой. У него в руке инструмент, такой же, каким сделана эта пластина, и оно только что показало нам, куда пойдет дальше.

Она поднесла рог к губам, и над Восточным валом разнесся протяжный, режущий тревожный сигнал, от которого встрепенулись факелы и залаяли невидимые в темноте псы.

— Труби общий сбор по всему южному крылу, — крикнула Дарина коменданту башни, уже сбегая вниз по лестнице. — Гвоздев, за мной, коня не расседлывай. Если оно идет к Западной сторожевой, у нас меньше часа, чтобы успеть туда раньше него.