Глава 1. Четыре раза да

В экзаменационной комнате нет окон и нет часов. Это сделано нарочно, чтобы ты не мог отвести глаза в сторону и потянуть время.

Стол. Два стула. Я на одном, проситель на другом. За спиной у меня, вдоль стены, комиссия: магистр Гуща, секретарь реестра Марина Аркадьевна и третий, которого я не видела, только слышала, как он перекладывает ногу на ногу.

Напротив сидел мальчик.

Лет десяти, в синей куртке не по росту, рукава закатаны в два оборота. Руки он держал на коленях, как держат в кабинете у врача. Ноги до пола не доставали.

— Вы Тася? — спросил он.

— Я.

— Мне сказали, вы можете меня проводить. До ворот.

За спиной Марина Аркадьевна стукнула карандашом по бумаге. Просьба прозвучала, время пошло.

— Зачем тебя провожать до ворот? — спросила я.

Вопрос был ошибкой. Мне это писали в замечаниях после третьей попытки, черным по серому: «Уточняющие вопросы суть половина согласия. Экзаменуемая интересуется чужой бедой вместо того, чтобы закрывать разговор».

— Там собаки, — сказал мальчик. — У сторожки. Они не злые, но их четыре, и они бегут все сразу.

Вот здесь надо было сказать нет.

Просто. Два звука. Нет.

Я смотрела на закатанные рукава, на зеленку на большом пальце, на то, как он подобрал ноги под стул, чтобы не болтать ими при взрослых, и у меня в горле стояло теплое и круглое.

— Провожу, — сказала я.

За спиной кто-то выдохнул. Не зло. Устало.

Мальчик обрадовался. Вот это было хуже всего: он обрадовался по-настоящему, потому что просьба была настоящая. Реестр не подсовывает актеров. Актеру отказать ничего не стоит, а значит, и силы с такого отказа не будет ни капли. На экзамен приводят живых людей, у которых правда что-то болит, и в этом вся честность заведения.

— Достаточно, — сказал магистр Гуща.

Он подошел, положил передо мной серую книжку и открыл ее на последней странице, где печать реестра.

— Ремезова Таисия, четвертая попытка, отказ не состоялся. Руку.

Я протянула левую.

Он взял меня за запястье, и внутренняя сторона на секунду стала горячей, как будто под кожу сунули монету с чайника. Когда он отпустил, на запястье было четыре тонкие белые полоски. Ровные, в палец длиной, чуть выше вены. Они не болели. Они просто были, и все в академии знали, что они значат.

— Пятая замкнет круг, — сказал магистр Гуща. — Круг гасит дар. Не отнимает, не запирает, а гасит, Ремезова, как гасят свет в коридоре на ночь. Вы это знаете лучше меня, у вас по теории высший балл.

— По теории у меня высший балл по всем предметам, — сказала я.

— Я в курсе. Это и делает вашу историю невыносимой. Идите.

Я встала.

— Ремезова.

Я обернулась.

— Вы обещали мальчику ворота, — сказал магистр. — Обещание, данное на экзамене, действительно. Идите и проводите.

Собак было четыре, и они правда бежали все сразу.

Гриша шел, вцепившись мне в рукав, и делал вид, что не вцепился, а просто так держит руку. Самая крупная собака, рыжая, с седой мордой, подбежала первой и ткнулась мне в ладонь мокрым носом, потому что я четвертый год ношу в кармане куртки собачье печенье. Такая у меня зависимость.

— Они вас знают, — сказал Гриша с уважением.

— Они всех знают, кто носит печенье.

У ворот его ждала мать. Она увидела нас, торопливо потушила сигарету о столб и спрятала руку за спину, и я узнала это движение, я его сто раз видела у своей матери, когда та была жива. Женщина сказала спасибо три раза подряд и увела Гришу, а я стояла и смотрела им в спины и думала о том, что только что потеряла год жизни ради двухсот метров и четырех собак.

И что сделала бы то же самое еще раз.

Вот в этом вся моя беда, и никакие замечания черным по серому ее не лечат.

Жанна ждала меня на лестнице общежития, на площадке между третьим и четвертым, где батарея и где курят те, кто считает, что об этом никто не знает.

— Ну? — спросила она.

Я показала запястье.

Жанна села на подоконник, подтянула колени к подбородку и минуту молчала. Она умеет молчать, и это тоже часть профессии. Жанна Кудрик сдала профильный с первой попытки, единственная на потоке, и весь курс до сих пор смотрит на нее, как на человека, который прыгнул с крыши и встал.

— Кто был? — спросила она наконец.

— Мальчик. Десять лет. Собаки у сторожки.

— Тась.

— Я знаю.

— Ты понимаешь, что тебе подсунули простое? — сказала Жанна. — Это же подачка. Реестр тянул тебе легкую просьбу, чтобы ты хоть раз услышала, как твой голос говорит нет. А ты...

— А я проводила его до ворот.

Жанна опустила лоб на колени.

У нее в столе, под учебниками, лежит фотография. Парень в клетчатой рубашке стоит у забора и щурится. Жанна не убирает его в коробку и не выбрасывает, хотя за два года могла сделать это тысячу раз. Однажды ночью, когда мы обе не спали и в комнате было темно настолько, что можно говорить правду, она мне объяснила.

Его зовут Костя. Он приехал к ней на второй курс и попросил бросить академию и уехать с ним. Жанна сказала нет.

Сказала по-настоящему, до самого дна, и в ту же секунду получила свой высший балл и свою силу. А заодно получила и счет.

— Я его помню, — сказала она тогда в темноту. — Помню все: как он смеется, как у него уши краснеют на морозе, какая у него шея сзади. Помню, что я его хотела так, что зубы сводило. Все помню, Тась. А хотеть больше не могу. Вообще. Как будто в комнате выключили лампу, а мебель осталась стоять. Я держу карточку, чтобы не забыть, что лампа там была.

Вот вам и вся наша магия, если коротко.

В Академии Твердого Слова не учат заклинаниям. Не рисуют знаков, не жгут травы, не поют на мертвых языках. Здесь учат отказывать. Сила приходит в ту секунду, когда ты отказываешь по-настоящему, то есть отказываешь в том, чего сам хочешь до дрожи. Чужое неинтересно. Легкое неинтересно. Работает только настоящее.

А цена написана в первой главе устава, и ее никто не прячет: то, от чего ты отказался всерьез, ты больше никогда не сможешь хотеть.

Не «разлюбишь». Не «переболеешь». Просто из тебя вынут желание, как вынимают батарейку, и дырка останется на том же месте до конца жизни. Можешь пользоваться, можешь есть, можешь смотреть, можешь даже вернуться и взять. Хотеть нет.

У каждого студента есть серая книжка, ведомость выжженного. Там страница, куда реестр вписывает то, что у тебя забрали. У Жанны на этой странице шестнадцать строчек, и первая из них Костя.

А у меня четыре. Все четыре с бытового практикума первого курса, все мелкие, все смешные: мандарины, поезда дальнего следования, чужие свадьбы и снег первого числа.

Мандарины я теперь могу есть. Беру и ем, вкус тот же самый. Просто под Новый год, когда кто-нибудь чистит мандарин в другом конце комнаты и по всей комнате идет этот запах, я сижу и понимаю, что со мной ничего не происходит. Все происходит, а со мной нет.

Четыре мелочи за четыре года. Отличница.

Кабинет магистра Гущи пахнет мокрой известкой и бумагой. На подоконнике стоит стакан воды, рядом лежит будильник, маленький, железный, из тех, что заводят ключом.

Будильник зазвонил, пока я стояла у двери. Магистр Гуща взял стакан, выпил воду в три глотка, поставил стакан обратно и завел будильник снова.

— Садитесь, Ремезова.

Я села.

— Вы думаете, я вас топлю, — сказал он.

— Я думаю, вы меня не выпускаете.

— Это одно и то же слово с разных сторон. — Он открыл ящик и положил на стол свою серую книжку. Она была толще моей раза в три и разбухла, как учебник, который возили в рюкзаке под дождем. — Откройте.

Я открыла.

Страница выжженного была исписана мелким почерком реестра до самого низа, и внизу стояло: «продолжение на вкладыше». Вкладыш тоже был полный. Я читала, и у меня холодело в животе, потому что строчки были не про мандарины.

«Море. Собственные дети. Сон дольше четырех часов. Музыка. Голос дочери. Жажда».

— Жажда, — сказала я вслух.

— Двадцать лет назад. — Магистр Гуща кивнул на подоконник. — Организм воду требует, а человек ее не хочет. Разница есть, и заметна она только изнутри. Поэтому будильник. Иначе я просто забываю, и меня привозят в лазарет с сухими губами, как теленка.

Он забрал книжку и убрал ее в ящик.

— Я не топлю вас, Ремезова. Я вас четыре раза не выпустил, и, если хотите знать правду, каждый раз с облегчением. Потому что вы единственная на курсе, кто может стать очень сильной. Вы не умеете хотеть вполсилы. Все, чего вы хотите, вы хотите целиком, и если такой человек начнет отказывать, отдача будет чудовищная. С вас за одно нет спишут не мандарины.

— Тогда зачем вы меня вообще взяли?

— Не я. Реестр. — Он посмотрел на будильник. — Пятая попытка ваша последняя, и по уставу я обязан ее назначить. Отказаться от нее вы тоже не можете, это отказ, и он засчитается. Забавная ловушка, правда? Единственное нет, которое вам разрешено сказать легко, стоит вам всего.

— А если я снова скажу да?

— Круг замкнется, дар погаснет, вас отчислят на следующее утро. — Он сказал это ровно, как расписание поездов. — Просителя назначает жребий реестра, не я и не вы. Имя приходит за сутки, в конверте, под дверь. Я бы на вашем месте эти сутки спал, а не готовился. Подготовка вам не помогает, у вас все выучено.

Я дошла до общежития и позвонила Севе.

Интернат дает своим пятнадцать минут вечером, и он всегда берет трубку на втором гудке, потому что стоит у телефона заранее. Ему четырнадцать. Он на голову выше меня и разговаривает низким голосом, которым очень старается не выдать, как он ждет этих пятнадцати минут.

— Ну как? — спросил он. — Сдала?

— Сдала, — сказала я.

— Врешь.

— Вру.

Он засопел в трубку.

— Тась, а если ты не сдашь?

— Сдам.

— Ты не ответила.

Я села на пол у окна и стала смотреть, как во дворе зажигаются фонари, по одному, с задержкой, как будто им лень.

Опеку над несовершеннолетним братом дают выпускнику. Не студенту. Выпускнику, с дипломом, с местом службы и с жалованьем от реестра. Так написано в законе, и я этот пункт знаю наизусть, потому что читала его в тот день, когда хоронили мать, и потом еще раз сто.

Без диплома Сева сидит в интернате до восемнадцати. Это четыре года. Четыре года по пятнадцать минут вечером.

— Я сдам, — сказала я.

— Ладно, — сказал он. — Я тут, короче, в мастерскую записался. Столярка. Мне нормально, ты не думай.

— Я не думаю.

— Думаешь. У тебя голос делается такой, будто ты уже виновата.

Мы помолчали. У него за спиной кто-то орал про полотенце.

— Слушай, — сказал Сева. — А правда, что у вас там платят желанием?

— Правда.

— И что, у тебя уже что-то забрали?

— Мандарины.

Он засмеялся. Смеялся долго, с облегчением, и я подумала, что он весь вечер боялся спросить, не забрали ли у меня что-нибудь важное.

— Пятнадцать минут, Ремезов, — сказали у него за спиной.

— Все, — сказал Сева. — Тась. Ты это. Позвони завтра.

Конверт лежал под дверью, когда я вернулась из душа.

Плотная бумага, серая печать реестра, угол чуть загнут, потому что его совали в щель. Я стояла над ним босиком, с мокрой головой, и почему-то думала о том, что до сих пор не починила лампу в коридоре.

Жанна смотрела на меня с кровати и молчала.

Я села на пол, разорвала конверт по краю и развернула лист.

Бланк. Печать. Строчка с датой: завтра, девять утра, комната без окон.

И графа «проситель», заполненная от руки, тем самым мелким почерком реестра:

«Ремезов Всеволод Игоревич, четырнадцать лет».