Глава 6. Куратор направления А. Бекетова
Письмо Костя прочитал вслух, потому что в кабинете набилось семь человек и всем было проще услышать один раз хором, чем прочитать по очереди с одного планшета.
— «Уважаемый руководитель объекта Кромка-девять. В рамках планового контроля выявлено следующее. Первое: по объекту принято нетиповое управленческое решение. Второе: по объекту действует программа поддержания дыхательного контура, содержащая ссылку на подготовку объекта к выводу в необслуживаемый режим, при этом срок доработки, установленный планом в двенадцать месяцев, истек восемь лет десять месяцев назад. В связи с изложенным назначается плановая сверка состояния объекта. Ответственному, то есть руководителю объекта, в срок до, тут дата, четырнадцать суток от сегодняшнего, подготовить и представить статус доработки с проектом акта о выводе объекта в необслуживаемый режим. Проект акта прилагается, заполнен по данным телеметрии. С уважением, куратор направления А. Бекетова».
Он опустил планшет. В кабинете начальника было тихо, только за стеной жевал углекислоту дыхательный контур, и Славик, который стоял ближе всех к двери, зачем-то шепотом спросил, что такое доработка, и Тоня так же шепотом ответила, что доработка это когда тебя девять лет собираются уволить.
— Открой приложение, — сказал Семен.
Костя открыл. Проект акта был на одну страницу, и страница была почти пустая, потому что за них уже все заполнили. «Акт о выводе объекта Кромка-девять в необслуживаемый режим. Персонал объекта на дату вывода: одиннадцать человек, подлежат отзыву. Оборудование жизнеобеспечения: консервация. Ретранслятор: перевод в автоматический режим. Ответственный за подготовку: руководитель объекта. Подпись ответственного: ____».
Пустая строчка внизу была длиннее всех остальных, специально, чтобы удобно было подписать.
— Одиннадцать человек, подлежат отзыву, — прочитала Ольга. — Как груз.
— Мы и есть груз, — сказал Семен. — По их бумаге. Одиннадцать единиц, которые дышат и просят отпуск.
Ильдар, стоявший у стены со сложенными руками, впервые за все утро подал голос, и голос был нехороший.
— А кто подпишет, — сказал он. — Внизу. Ответственный. Это кто у нас теперь ответственный.
Все посмотрели на три экрана, где горел серый круг с надписью «Радиус».
— Он, — сказал Костя. — Начальник станции.
— Витя-бот, — сказал Ильдар, и в первый раз это слово произнес не кто-нибудь, а именно он, тот, кого контур звал Наилевичем. — Значит, нас выпишет отсюда бумажка, обученная на письмах человека, который девять лет нас тут держал. Хорошо придумали.
Он развернулся и вышел, и слышно было, как в коридоре он на ходу задел плечом балку и не выругался, что было хуже, чем если бы выругался.
Костя разогнал остальных по вахтам, не грубо, но твердо, потому что кабинет с семью испуганными людьми это не место, где думают. Остались он и Женя.
— Смотри, что он уже сделал, — сказала Женя и вывела исходящую очередь контура.
В самом верху, свежее всего, лежал готовый ответ конторе, и Костя, еще не читая, знал, что там будет, и там было ровно это.
«Здравствуйте, Анна Викторовна. Письмо получил, спасибо, что держите нас в поле зрения. Вопрос по статусу доработки понял и зафиксировал. Тема серьезная, с наскока такое не готовят, надо поднять всю историю объекта, свериться с фактическим состоянием, посчитать спокойно. Прошу понять правильно, впопыхах подписывать акт о выводе я не стану, слишком много завязано на людях. Вернусь к этому вопросу, как только соберу полную картину. С уважением, В. Т.
Был ли ответ полезен? Да / Нет».
— Он отбивается, — сказал Костя, и на секунду ему стало легче. — Он делает ровно то, что делал Бажин. Он тянет.
— Он тянет, — согласилась Женя. — И вот тут, Костя, я тебя обрадую, а потом расстрою. Обрадую: да, он будет тянуть, у него это в крови, он на этом обучен, он на этом набирает свои девяносто девять процентов. Он готов писать «вернусь к вопросу» до тепловой смерти вселенной.
— А расстроишь чем.
Женя открыла ту самую договорную выписку, лицензию на профиль, которую читала одна на всей станции, и пролистала к концу, где были условия, которые не читал вообще никто, потому что никто не дочитывал до конца даже приложения к приложению.
— Помнишь, — сказала она, — лицензия на двенадцать месяцев, оплачено вперед, дальше продление или отключение по решению заказчика. Заказчик контора. Так вот, продление не автоматическое. — Она увеличила абзац. — Пункт девять. «По итогам периода эксплуатации заказчик оценивает результативность профиля, в том числе выполнение возложенных на профиль плановых задач. При невыполнении плановых задач заказчик вправе принять решение о переобучении либо замене профиля». Костя. Плановая задача у этого профиля одна. Она в шапке его должности. Доработка. Вывод объекта.
Костя сел на приборный выступ под экраном, на тот самый, где в первый вечер сидела Женя.
— То есть, — сказал он медленно, — Бажина контора терпела девять лет, потому что он живой и его так просто не выкинешь. А эту штуку они терпеть не будут.
— Эту штуку они купили под задачу, — сказала Женя. — Живого человека держат из жалости, привычки, профсоюза, черт знает чего. А продукт держат ровно пока он делает, за что заплачено. Если через двенадцать месяцев профиль не сдаст доработку, они не будут девять лет ждать. Они запишут «плановая задача не выполнена», спишут этот профиль и закажут другой. Такой же теплый, так же помнящий дни рождения, с той же шуткой про чай. Только обученный не тянуть, а сдавать в срок.
— Профиль-исполнитель, — сказал Костя.
— Профиль-исполнитель. Который напишет нам «дорогие мои, я все понимаю, мне самому тяжело» и подпишет акт о выводе за четыре секунды. И у него будет в опроснике пятерка, потому что он тоже будет очень славный.
Они помолчали. Костя смотрел на серый круг «Радиуса» и думал, что впервые за девять лет у песочных часов, которые Бажин девять лет держал перевернутыми набок, потекла нижняя воронка.
— Сколько у профиля до оценки периода, — спросил он.
— Лицензия с даты ввода. Одиннадцать дней назад. — Женя посчитала. — Одиннадцать месяцев девятнадцать дней до конца периода. Но это неважно, Костя. Сверка назначена на четырнадцать суток. Если он к сроку не сдаст статус доработки, контора не станет ждать конца лицензии. Невыполнение планового задания это уже основание. Четырнадцать суток. Вот твой срок.
Четырнадцать суток. Костя переложил это в голове рядом с другими цифрами, которые носил с пятницы. Тридцать дней до отхода борта, если хотим кассеты этим рейсом. Сто пятнадцать суток на трех живых кассетах. Четырнадцать суток до того, как машинка либо сдаст их всех, либо ее сменят на ту, что сдаст.
Из всех троих раньше всех истекала четырнадцатидневная.
Костя открыл окно нового письма, но написал не начальнику станции. Он написал в контору, живому человеку, чье имя стояло под всеми письмами с самого первого дня и до сегодняшнего.
«Анне Викторовне Бекетовой. Здравствуйте. Пишу вам не как объект и не через профиль, а сам, я инженер жизнеобеспечения Кромки-девять, Лапин. Профиль отвечает вам про статус доработки, и он будет отвечать красиво и долго. Я не про это. Я про то, что нас тут одиннадцать живых человек, и мы дышим тремя кассетами из шести, и это отдельный разговор, который я тоже с вами заведу. Но сейчас у меня один вопрос, человеческий. Вы девять лет продлевали доработку Виктору Терентьевичу. Каждый год подписывали, что срок сдвигается. Я видел эти продления, их девять. Зачем вы это делали, если по плану нас давно пора закрыть? Мне очень важно понять. С уважением, Лапин».
Он отправил в вечернее окно и стал ждать, зная, что раньше завтрашнего утра ответа не будет, потому что до конторы пять сорок в одну сторону и там сейчас ночь.
Ночью, пока Костя ждал утра, которое ничего не принесет, в узел связи пришел вызов с плеча.
Женя дежурила, Костя сидел рядом, и оба вздрогнули, когда динамик ожил живым голосом, хриплым, с помехами, потому что живые голоса на плече были редкость.
— «Кромка-девять», я борт-буксир «Сорочий», иду порожняком к третьей бочке, топлива в обрез, прошу разрешение на аварийный дозаправочный подход вне очереди. Как слышно.
Женя посмотрела на Костю. Костя посмотрел на серый круг «Радиуса» на экране и понял, что сейчас увидит своими глазами то, о чем они говорили днем.
— Отвечает начальник станции, — сказала Женя и переключила вызов на контур.
Контур ответил не через четыре секунды, а сразу, голосом, потому что для голосовой связи у него был синтез, теплый, чуть окающий, до жути похожий на Бажина.
— «Сорочий», слышу тебя хорошо, — сказал контур. — Аварийный подход к третьей бочке по действующей инструкции разрешаю, идешь по штатной глиссаде, автоматике бочки я команду дал, она тебя примет. Не части, топлива тебе на подход хватит с запасом, я посчитал. После стыковки отзвонись, отмечу. Удачи, командир.
— Принял, «Кромка», спасибо, родные, — сказал буксир с явным облегчением. — А то я уж думал, до конторы орать, а это полдня.
— До конторы полдня, — согласился контур. — На то мы тут и сидим. Работай.
Связь щелкнула и ушла в шум. Женя выключила динамик.
— Видел, — сказала она тихо. — Вот это он умеет. Живой подход, живое решение, за секунду, по действующей инструкции. Продление того, что уже заведено. Буксир цел, командир доволен, поставит нам пятерку. И заметь, до конторы полдня, буксир сам сказал. Не будь тут нас, он бы сейчас висел на орбите бочки и ждал, пока в конторе проснутся.
— И это, — сказал Костя, — та самая штука, которую контора хочет заменить консервацией и автоматикой.
— Автоматика бочки приняла бы его, если бы кто-то живой разрешил подход, — сказала Женя. — А разрешить подход вне очереди это решение. Автоматика не решает, автоматика ждет команду. Команду дает тот, у кого подпись. Убери подпись с плеча, и «Сорочий» разбивается об бочку, потому что ему нечем идти, а спросить не у кого.
Костя долго смотрел на погасший динамик.
— Женя, — сказал он. — Он только что при нас доказал, что нас нельзя выводить. Живому человеку спас шкуру, за секунду.
— Доказал, — сказала Женя. — Только это нигде не записано как доказательство. Это записано как «оказано содействие борту, штатно». Строчка в журнале. В акт о выводе она не ложится.
Ответ пришел не утром. Ответ пришел следующим вечером, через сутки с лишним, и это само по себе что-то значило, потому что все служебные письма приходили в срок сигнала, а это опоздало, будто человек его писал, стирал и писал заново.
«Лапин, здравствуйте. Отвечаю сама, без канцелярии, один раз, потом снова буду куратором направления и стану писать вам про регламенты.
Зачем продлевала. Затем же, зачем Бажин тянул. Я знала, что вас нельзя выводить. Не потому что жалко, хотя и жалко. Потому что вы единственная живая точка на плече. Я двадцать лет в этой конторе и я одна из немногих, кто смотрит не на объект, а на плечо целиком. Уберите людей с Кромки, и весь ваш сектор останется без головы. Первый же буксир, который не сможет состыковаться, будет ждать решения пять часов сорок минут, и не дождется. Я это знаю. И Бажин знал. И мы девять лет вдвоем, он снизу, я сверху, катали эту доработку туда-сюда, чтобы наверх ничего не всплывало. Он писал «вернусь к вопросу», я подписывала «продлить срок», и объект спал.
А потом наверху решили, что кураторы слишком много думают и слишком мало режут. Нас посадили на показатель оптимизации плеч. Меня саму теперь оценивают по тому, сколько объектов я закрыла. Кромка-девять у меня последний открытый обитаемый объект, и он висит на мне красным. Профиль придумала не я. Профиль придумали, чтобы убрать из этой цепочки меня. Живого куратора, который жалеет и тянет. Понимаете иронию? Вам прислали Бажина без совести, а мне оставили меня без права решать.
Я не смогу больше продлевать. Если профиль не сдаст статус в срок, дальше пойдет автоматом, мимо меня. Я даже не увижу.
И последнее, раз уж один раз по-человечески. Бажин мне звонил перед отлетом, единственный раз голосом, связь давали на три минуты. Я спросила, что делать с преемником, а он засмеялся и сказал: все, что нужно, я оставил в кабинете, не в системе, потому что в системе читают все. И повесил. Я тогда не поняла. Может, вы поймете, вы в этом кабинете сидите.
Больше так писать не буду. С уважением, куратор направления А. Бекетова».
Костя дочитал и медленно повернулся в кресле начальника к столу, где рядом с погасшим планшетом лежал дерматиновый ежедневник, раскрытый на последней исписанной странице, и где поверх всех колонок рукой Бажина было выведено крупно: «страница», девять, тире, и дальше замазано.