Двадцать два чека

Ритка сидела на мешке с зерном, держала телефон на коленях и вела таблицу, а я стояла у кассы и выгружала день по минутам.

– Восемь ноль девять, американо, без сиропа, – читала я. – Пропускаем. Восемь двадцать, капучино с фундуком. Пропускаем.

– Ась.

– Восемь тридцать четыре, латте с соленой карамелью.

– Первый, – сказала Ритка и что-то ткнула в телефоне. – Кто это?

– Женщина в зеленом пуховике. Берет каждое утро, платит по карте, в лояльности записана как Марина.

– Она одна была?

– Она одна была всегда.

Мы обе помолчали. Если человек выпил и в помещении в тот момент не было ни одной пары глаз, приворотное ложится и ждет. Оно вообще терпеливое, это его самое противное свойство.

– Пиши: висит, – сказала я.

К половине одиннадцатого таблица выглядела так. Двадцать две порции соленой карамели с восьми утра до восьми вечера. Четырнадцать чеков привязаны к номеру телефона через программу лояльности, за которую мы платим семьсот рублей в месяц и которую я в этот вечер впервые в жизни назвала полезной. Восемь чеков без имени: карта, наличные, человек с улицы.

И отдельно, двадцать третьим, шел Валерий Павлович Кожин, потому что его чашка была не из дозатора. В его чашке было пять капель из флакона, то есть полная порция, сваренная на заказ, а не разведенная на пятьсот миллилитров сиропа.

Я записала это на бумажке и подчеркнула дважды. Двадцать два по разведенному и один по чистому. Разница между ними примерно как между дождем и ведром на голову.

Камера у нас одна, над кассой, ее ставил Валерий Павлович шесть лет назад по требованию страховой. Пишет семь суток и половину зала. Вторая, над столиками, умерла в марте, и я все откладывала.

Мы отматывали и смотрели.

Инна Марковна, ветеринар из клиники за углом, пятьдесят один год, пришла в двенадцать десять, взяла карамельный латте с собой, но задержалась у стойки, потому что зазвонил телефон. На третьем глотке в дверь вошел мужчина за круассаном. Ее бывший муж. Они развелись девять лет назад, и она мне сама рассказывала, каким трудом.

– Ой, – сказала Ритка.

– Пиши.

Даша из офиса напротив, двадцать пять лет, тринадцать сорок. Третий глоток совпал с курьером в желтой сумке, который занес пакет на соседний столик. Имени курьера у нас нет. У нас есть только желтая сумка и то, что он приезжает от одного сервиса, а таких по району человек триста.

Костя Ветров, пятнадцать ноль две. Второй латте, тот, который Ритка налила ему из дозатора, пока я вытаскивала самокат. Третий глоток, папка на кольцах, риелтор Света.

Я смотрела на этот кадр дольше, чем надо было. Женщина заплатила мне девяносто тысяч, чтобы муж посмотрел на нее, и я устроила так, что муж посмотрел на другую, а на женщину посмотрел мой арендодатель.

Такого не бывает даже в анекдотах, потому что в анекдотах есть чувство меры.

Двое из офисной четверки, Женя и Оксана, шестнадцать двадцать, оба взяли карамельный латте, оба сидели друг напротив друга и оба сделали по третьему глотку почти одновременно. Что бывает, когда двое ловят друг друга навстречу, я вчера еще не знала. Ритка отметила их звездочкой и написала в графе примечаний: «сложно».

– А давай я всем напишу, – предложила она. – У кого номера есть. Типа акция, приходите на бесплатный кофе.

– И что ты им скажешь, когда они придут?

– Ну... что у нас сироп был просроченный.

– Рит, они придут вдвоем.

Она подумала и стерла написанное.

– Чек номер семь, – сказала Ритка. – Четырнадцать пятьдесят две. Карта, лояльности нет.

Я уже знала, кто это, еще до того, как отмотала.

Шестой столик. Мужчина с ноутбуком, в наушниках, тот самый, из-за которого я дважды подходила протереть соседний стол, хотя он был чистый.

На записи он сделал глоток. Потом второй. Потом отодвинул чашку и что-то печатал минуты полторы, и я успела подумать, что вот у этого пронесло.

Потом он взял чашку снова.

Ритка сказала:

– А чего он в стойку смотрит?

– Иди домой, – сказала я. – Завтра в семь.

В половине одиннадцатого я позвонила в Сходню.

Тетя Нонна выслушала все, ни разу не перебив, что само по себе было плохим знаком. Потом сняла очки и стала их протирать краем халата, долго, тщательно, как протирают, когда тянут время.

– Двадцать три, – сказала она.

– Двадцать три.

– В мое время за такое из Цеха выносили вперед ногами.

– Тетя Нонна, я и так не в Цехе.

– Вот именно, – сказала она. – Поэтому и разгребать некому.

Я села на пол в подсобке, спиной к холодильнику, и поставила телефон на коробку.

– Скажите, как разводить.

– Разводное варится на воде с той же плиты, – сказала она. – Ковш тот же. Полынь не берем, берем сныть, кто бы мог подумать. Нужна вещь от каждого из двоих, любая, лишь бы носили при себе не меньше месяца. И нужно, чтобы оба сказали вслух при тебе, что хотят развода. Именно вслух и именно оба.

– А если один не хочет?

– Тогда никак. Тогда ждешь девятого дня и смотришь, что от людей останется.

Я закрыла глаза. Валерий Павлович Кожин утром скажет мне вслух, что хочет развода, примерно тогда же, когда я скажу, что хочу закрыть кофейню.

– И цена, – сказала тетя Нонна. – Ты сама знаешь.

– Одна варка, один кусок различения.

– Двадцать три варки, Аська.

– Я поняла.

– Ничего ты не поняла, – сказала она спокойно. – Различение это не про любовь. Это про все. Через двадцать три ковша ты не будешь знать, хочешь ты чаю или тебе кажется, что хочешь. Я знаю женщину, которая дошла до одиннадцати и потом восемь лет не могла выбрать себе куртку в магазине.

– Тогда что.

– Тогда разводи тех, у кого рванет сильнее. Остальных дожидайся.

– Вы кого-нибудь разводили?

Тетя Нонна поставила чашку. За тридцать с лишним лет я ни разу не видела, чтобы она задумывалась перед ответом, и вот увидела.

– Я свела четыреста двадцать одну пару, – сказала она. – Развела ноль. И не потому, что жадная. Ко мне приходили на второй год, на пятый, с детьми уже приходили, и просили снять, и я каждой говорила одно: девочка, снимать поздно, у тебя тут жизнь наросла. Свести это ковш. Развести это отрезать по живому вместе со всем, что успело прирасти.

– И вы считаете, что делали людей счастливыми.

– Я считаю, что делала людей парой, – сказала она. – Счастливыми они уже сами, кто как сумел. Ты меня будешь судить, я знаю. Суди. Только сначала посчитай, сколько из твоих двадцати трех до девятого дня успеют прирасти, а сколько успеют разломать.

Она надела очки и посмотрела на меня в упор.

– И вот еще что. Ты сказала, тот, с ноутбуком, смотрел в стойку.

– Смотрел.

– Проверь, куда именно. Если тот, кого он увидел, в тот же миг смотрел на него в ответ, это не приворот. Это встречный узел.

– И что с ним делают?

– Ничего, – сказала тетя Нонна. – Встречный узел не разводят. Его дожидаются. Потому что развести можно только то, что идет в одну сторону.

Валерий Павлович стоял под дверью в двадцать минут седьмого.

Он был выбрит так, что блестели скулы, в новой куртке, с термосом и с букетом хризантем, завернутым в бумагу, а не в целлофан, то есть человек ходил за ним не в киоск, а куда-то дальше.

– Ася, – сказал он, – я тебе чаю принес. Ты рано открываешь, я знаю, ты небось не завтракаешь.

Он поставил термос на стойку. Потом достал из внутреннего кармана сложенный вчетверо лист, тот самый, с шапкой и подписью, и разорвал его пополам. И еще раз пополам. И положил на стойку четыре бумажки.

– Забудь, – сказал он. – Мне неудобно даже, что я это принес.

– Валерий Павлович.

– Ты мне лучше вот что скажи. Тот телефон.

Я стояла и смотрела на четыре бумажки, и это было хуже всего, что случилось за сутки. Он прощал мне сто восемьдесят тысяч, которых у меня не было, и прощал не потому, что решил, а потому что вчера в половине третьего я поставила поднос на край стойки.

У него дочка в Твери и ипотека, которой он не может помочь.

– Не дам, – сказала я.

– Ася.

– Валерий Павлович, а вы дочери позвонили?

Он моргнул. У него это заняло секунду, не больше, и все равно я успела увидеть, как что-то в нем царапнулось.

– Позвоню, – сказал он. – Я обязательно позвоню. Ты мне телефон дай.

В семь сорок позвонила Алла.

Она не кричала. Люди в такие моменты вообще редко кричат, кричат обычно раньше, когда еще думают, что можно докричаться.

– Он ночью собрал две сумки, – сказала она. – Написал, что снял квартиру на Полевой. Настя утром спросила, куда папа поехал. Я сказала, в командировку.

– Алла, я вам верну.

– Что вы мне вернете, – сказала она. – Девяносто тысяч? Вы мне их из чего вернете, у вас в холодильнике одно молоко.

Она была права по всем пунктам.

– Я могу развести, – сказала я. – Их с той женщиной. Это делается, но нужны две вещи. Первое: какая-нибудь его вещь, которую он носил при себе месяц. Второе: он и она должны при мне вслух сказать, что хотят этого.

Алла помолчала.

– Он не скажет.

– Пока нет.

– А когда скажет?

– На девятый день оно кончится само, – сказала я. – Только это не значит, что он вернется. Это значит, что его отпустит и он останется там, где стоит.

В трубке было слышно, как открывается кран и как в стакан набирают воду.

– Тогда я подумаю, – сказала Алла и положила трубку.

После ее звонка я ушла в подсобку, села на пол у холодильника и написала на обороте разорванной претензии список.

Сверху пошли те, у кого рванет сильнее всего. Инна Марковна с бывшим мужем: девять лет человек собирал себя обратно, и теперь ей на девятый день предстоит понять, что она сделала и с кем. Костя и Света: там квартира на Полевой, там Настя во втором классе и там уже начали ломать. Валерий Павлович: подвал, кредит, дочка в Твери, которой он третий год врет.

Ниже пошли те, кого еще можно оставить: Женя с Оксаной из офиса напротив, Даша и курьер в желтой сумке, Марина в зеленом пуховике, у которой заряд лежит и ждет.

Внизу я написала цифру восемь и обвела ее. Восемь чеков без имени. Восемь человек, которые вчера вышли из моей двери с чем-то в крови, и я даже не знаю, как они выглядят.

Получалось, что развести я могу от силы троих. И что после этих троих я стану человеком, который в магазине не выберет себе куртку.

Мирон Ласточкин пришел в одиннадцать сорок.

Он не сел за шестой столик. Он подошел к стойке, поставил рюкзак на пол, достал из внутреннего кармана книжечку в темной обложке и раскрыл ее передо мной так, чтобы я успела прочитать.

Цех. Поверенный по отреченным. Надзор первого года.

– Ласточкин Мирон Андреевич, – сказал он. – Луконина Анастасия Игоревна, год назад вы подали отречение и сдали перстень. Год истекает в этом месяце. Я приезжаю, сажусь и смотрю, работает человек руками или не работает. Вчера я приехал.

У него был ровный голос человека, который сотый раз произносит одно и то же и от этого произносит хорошо. Тридцать четыре года, куртка не новая, на левом запястье часы с поцарапанным стеклом.

– Вы просидели у меня четыре часа, – сказала я.

– Три с половиной. Столик выбирают так, чтобы видеть стойку и подсобку. Вы, кстати, ни разу не оглянулись на дверь подсобки, а обычно оглядываются.

– Потому что я к тому времени уже все испортила.

– Это я знаю, – сказал он. – Я вчера в четырнадцать пятьдесят две выпил у вас латте с соленой карамелью. Третий глоток был в четырнадцать пятьдесят три.

Он произнес это ровно тем же голосом, что и свою должность, и от этого мне стало холодно по-настоящему.

– Мирон Андреевич.

– Дайте договорить. Я одиннадцатый год смотрю на людей, в которых плеснули. Я знаю, как это выглядит снаружи: человек становится счастливый и глупый и не понимает, почему всем вокруг тревожно. Я узнал это у себя вчера примерно к восьми вечера, когда обнаружил, что второй час сижу в машине у вашего двора и ищу причину не уезжать.

Он положил на стойку чек. Помятый, с загнутым углом, но целый.

– Четырнадцать пятьдесят две, – сказал он. – Латте, соленая карамель, двести восемьдесят рублей. Я его сохранил, потому что по инструкции надо сохранять.

– Что вы теперь будете делать?

– По инструкции я обязан подать рапорт, а рапорт означает, что к вам приедут не поверенные, а взыскатели, и заберут не деньги. Поэтому сначала я даю вам сутки и требую, чтобы вы сняли с меня. Я согласие даю прямо сейчас, вслух, при вас: я хочу, чтобы это с меня сняли.

– Не могу, – сказала я.

– Почему.

– Потому что нужно согласие обоих. Второй тоже должен сказать вслух.

Он посмотрел на меня. Он молчал, наверное, секунд пять, и это были очень длинные секунды, и я успела заметить, что у него на скуле маленький шрам и что он, кажется, ненавидит этот разговор сильнее, чем я.

– Вы, – сказал он.

Я подошла к ноутбуку под кассой, открыла архив камеры и промотала на вчера, на без десяти три.

Вот шестой столик. Вот он отодвигает чашку. Вот берет ее снова.

Четырнадцать пятьдесят два, сорок одна секунда. Третий глоток.

Дальше он полторы минуты смотрел в экран.

Четырнадцать пятьдесят три, семь секунд. Он поднимает голову.

Я нажала пробел, и кадр застыл.

На стоп-кадре мужчина за шестым столиком смотрит на стойку. А на стойке, у кофемолки, с питчером в руке, стою я и смотрю на него.