Последний раз, честное слово

В шесть сорок утра нормальные люди спят. Я в это время варила приворотное на индукционной плитке в подсобке собственной кофейни, потому что газ сюда не завели ни при советской власти, ни после нее.

Ковш медный, бабкин, с вмятиной на левом боку. Плитка китайская, две тысячи девятьсот рублей, наклейка «Хит продаж» так и не отклеилась. Медь и индукция друг друга не выносят, поэтому между ними лежал стальной блин от разбитой турки, и вся конструкция выглядела ровно так, как выглядит человек, который год назад торжественно завязал.

На телефоне шел таймер. Девять минут. На девятой снять, иначе полынь возьмет верх и получится не приворотное, а средство от глистов. Рецепт средства от глистов я тоже знаю. У нас в роду универсальное образование.

Телефон дернулся, таймер уехал вниз, и на экран влезла тетя Нонна: половина лица, потолок и абажур с бахромой.

– Мешаешь? – спросила она вместо здравствуй.

– Мешаю.

– В какую сторону?

– Против часовой. Девять оборотов, потом стоять.

– Умница. А почему у тебя за спиной коробки?

– Потому что это подсобка, тетя Нонна.

– В подсобке, – повторила она с удовольствием. – Бабка твоя варила на печи, мать на балконе, ты в подсобке. Растем.

Тете Нонне семьдесят восемь, она живет в Сходне, принимает по видеосвязи и берет предоплату картой, потому что наличные, по ее словам, это прошлый век. Год назад она единственная из всей родни не стала меня отговаривать, когда я сдала перстень и написала отречение. Сказала только: ну-ну. За год я слышала это ну-ну во сне раз пять.

– Повтори правила, – велела она.

– Тетя Нонна.

– Повтори. Я в твоем возрасте тоже все помнила.

Я убавила огонь.

– Первое. Приворотное не смотрит, кому налито. Оно смотрит, кто в зале голоднее всех.

– Дальше.

– Второе. Пару замыкает первый взгляд после третьего глотка. Не после первого и не после последнего.

– Дальше.

– Третье. Держится девять дней. На девятый либо люди сошлись сами, по-настоящему, либо рвет.

– Что рвет?

– Не только их двоих. Все, за что человек держался.

– И четвертое, которое ты вечно проглатываешь.

Я проглотила и четвертое, потому что не люблю его вслух. Тетя Нонна ждала, глядя на меня с подушки снизу вверх, а ждать она умеет лучше всех живых.

– Плачу я, – сказала я. – За каждую варку с меня снимают кусок различения. Способность отличать свое чувство от наведенного. После каждого ковша я на шаг хуже понимаю, где мое.

– Правильно, – сказала тетя Нонна. – Поэтому в нашем роду и не выходят замуж по любви. Мы выходим по расчету и живем прекрасно.

В дверь подсобки постучали ногой. Так стучит только Гоша с зерновой базы, у которого руки заняты всегда.

Я сняла ковш с блина на восьмой минуте сорок второй секунде и пошла открывать. Это была первая ошибка за день. Вторая случилась через полминуты, когда Гоша выгрузил восемьдесят килограммов вместо ста двадцати и сказал, что остальное во второй машине, а я, чтобы не орать при живом человеке, ушла обратно, перелила остывающее в первую попавшуюся пустую тару и убрала в холодильник под стойкой.

Пустой тарой была бутылка из-под соленой карамели. Пятьсот миллилитров, узкое горло, наклейка ободрана до половины.

Я ее не подписала. Вот прямо совсем.

Кофейня у меня называется «Гуща». Первый этаж жилого дома на Смолянской, четырнадцать, вход со двора, одиннадцать месяцев как открыта. Название придумала Ритка, и оно оказалось лучшим ее вкладом в общее дело, потому что все остальное она делает через соцсети.

В восемь ноль пять Ритка пришла, повесила куртку на кофемолку, сняла куртку с кофемолки и сказала:

– У нас две звезды.

– За что?

– За круассан. Пишут: вчерашний, а девушка за стойкой смотрит сквозь тебя.

– Круассан вчерашний, – согласилась я. – Он и был вчерашний, я честно повесила ценник со скидкой.

– А сквозь тебя?

– Это талант.

Ритке двадцать три, у нее розовые концы волос, аллергия на овсяное молоко, с которым она работает по восемь часов в день, и полное отсутствие удивления по поводу того, что ее начальница ведьма. Она узнала об этом на третьей неделе, когда я сняла ей ячмень заговором, и с тех пор единственное, что ее беспокоит, это можно ли снимать процесс на видео.

Нельзя. Я объясняла четыре раза.

– Подписка за кассу списалась, – сказала Ритка, глядя в телефон. – Тысяча девятьсот.

– Пусть списывается.

– И за программу лояльности семьсот.

– И эта пусть.

– Ась, у нас на счету одиннадцать тысяч.

– Я знаю, сколько у нас на счету, – сказала я. – Я вчера считала три раза, и три раза выходило одиннадцать.

В девять сорок пришел Валерий Павлович Кожин. Он приходит всегда в это время, берет чай с чабрецом за сто десять рублей, садится за четвертый столик у окна и сорок минут смотрит во двор, где раньше была гребная база, а теперь парковка. Он там тренировал двадцать два года. Помещение, в котором я варю кофе, было раздевалкой.

Сегодня он положил передо мной лист бумаги. Печатный, с шапкой, с подписью внизу и датой.

– Ася, ты прочти, – сказал он. – Я не для того, чтобы пугать.

Я прочла. Сто восемьдесят тысяч за три месяца, по шестьдесят в месяц, и дальше про расторжение и освобождение помещения.

– До пятницы, – сказал Валерий Павлович. – Я бы и не подавал. У меня самого по этому подвалу кредит до тридцать первого года, и дочка в Твери третий год просит помочь с ипотекой, а я ей вру, что у меня все прекрасно.

Он сказал это ровно, без нажима, и от этого было хуже, чем если бы он стучал кулаком. У Валерия Павловича своя правда, и правда его в том, что он двадцать два года учил чужих детей грести, а теперь у него есть подвал и нет денег.

– До пятницы, – повторила я.

– До пятницы, – кивнул он и пошел к четвертому столику пить чай с чабрецом.

Алла Ветрова пришла в одиннадцать. Села на высокий стул у окна, положила на стойку конверт и стала смотреть, как я протираю питчер.

– Сорок пять вы взяли, – сказала она. – Тут остальные сорок пять.

Ей тридцать восемь. Стрижка дорогая, пальто дорогое, руки человека, который сам делает ремонт. Она приходила ко мне в мае, и я отказала. Приходила в июле, я отказала. В третий раз она пришла в среду на прошлой неделе, положила на стойку телефон с открытой перепиской и не сказала ни слова, а я прочитала три экрана и перестала отказывать.

– Алла, я повторю, а вы послушайте как в первый раз.

– Слушаю.

– Это не любовь. Это то, что похоже на любовь снаружи. Девять дней оно точно продержится. Дальше зависит от вас двоих, а не от меня и не от ковша.

– Мне девяти дней хватит, – сказала она. – Мне надо, чтобы он девять дней смотрел на меня, а не в переписку. Он потом сам вспомнит.

Это была ее правда, и она была не глупее моей. У Аллы дочь во втором классе, ипотека на двоих и муж, который последние полгода приходит домой ночевать как в гостиницу.

– Второе, – сказала я. – Оно может промахнуться.

– В каком смысле?

– В прямом. Оно идет не к тому, кому налито, а к тому, кто в зале сильнее всех хочет. Если рядом окажется человек голоднее вашего Кости, чашка достанется Косте, а зелье достанется тому.

Алла оглядела зал. Половина двенадцатого, два столика заняты: за одним Валерий Павлович со своим чаем, за другим женщина с ноутбуком.

– Ну кто тут может быть голоднее меня, – сказала она.

Я запомнила эту фразу. Она мне потом снилась.

Костя Ветров приехал в половине третьего с риелтором. Я знала, что приедет: Алла сама записала их сюда, сказала мужу, что нашла удобное место посмотреть документы, и это было хитро, и я в ту минуту даже подумала, что зря ее недооцениваю.

Он оказался высокий, в сером свитере, с той аккуратной вежливостью, которая появляется у мужчин, когда они уже все решили и просто досиживают. Риелтор Света Гончарова, двадцать девять лет, папка на кольцах, шесть браслетов на левой руке. Они сели за третий столик.

– Латте, – сказал Костя. – С соленой карамелью, если есть.

Есть. Он всегда так пьет, мне Алла написала заранее.

Я ушла за стойку, поставила на поднос две чашки, накапала в его чашку пять капель из маленького флакона, качнула, положила сверху ложку и повернулась к выходу из-за стойки.

И вот здесь начался цирк.

Гоша со второй машиной приехал ровно в эту минуту и встал во втором ряду, и ему сигналили. Ритка побежала принимать зерно, по дороге снесла бедром стойку с самокатом, самокат лег поперек прохода. В дверь одновременно вошли четверо из офиса напротив, все с телефонами наготове, и первый застрял, потому что самокат.

Я поставила поднос на край стойки. На секунду. На две.

Валерий Павлович Кожин в это время встал из-за четвертого столика, чтобы уйти, и по дороге притормозил у стойки.

– Ася, ты мне утром чай не пробила, – сказал он. – Я помню, что ты сказала за счет заведения, но я так не могу.

И взял с подноса чашку.

Я в этот момент вытаскивала самокат из дверей, спиной к залу, обеими руками, и услышала только голос. И повернулась.

Он держал чашку у губ. Он пил спокойно и с удовольствием, как человек, который знает, что за это уплачено.

Один глоток.

Два.

Я пошла к нему через зал, и между мной и Валерием Павловичем было пять метров, самокат, четверо офисных с телефонами и стул, который кто-то отодвинул.

Три.

Он поставил чашку на стойку, вытер губы тыльной стороной ладони и поднял глаза.

В дверях стояла Алла Ветрова. Она приехала посмотреть. Она не собиралась заходить, она хотела увидеть в окно, как оно сработает, и вошла только потому, что дверь держал самокат.

Валерий Павлович смотрел на нее секунды три, не меньше. Потом у него сделалось лицо.

Такое лицо я видела дважды в жизни, и оба раза у бабки на кухне. Это когда с тяжелого человека вдруг снимают тяжесть. С Валерия Павловича сошли гребная база, подвал, кредит до тридцать первого года и дочка в Твери, и осталась одна чистая радость, от которой у меня похолодели руки.

– Здравствуйте, – сказал он Алле. – Простите, а мы с вами точно не знакомы?

Алла посмотрела на него, потом на меня. Я смотрела на третий столик.

Там Костя Ветров пил латте с соленой карамелью. Не тот, который я так и не донесла. Ритка налила ему второй, пока я воевала с самокатом, и он уже поставил чашку, и он уже смотрел на риелтора Свету поверх папки на кольцах, а Света смотрела на него.

Дальше было как в плохом сне, где ты все понимаешь и ничего не можешь.

Алла подошла к стойке первой. Она держала спину прямо, а руки у нее ходили.

– Это что, – сказала она тихо. – Это вот это что сейчас было.

– Это промах, – сказала я. – Я вас предупреждала.

– Вы предупреждали, что промахнется. Вы не предупреждали, что промахнется вот в него.

За ее спиной Валерий Павлович Кожин снимал с вешалки чужую куртку, потому что перепутал, и извинялся, и смеялся, и снова извинялся, и было слышно, что человеку сейчас хорошо.

– Верните деньги, – сказала Алла.

– Верну, – сказала я.

Денег у меня не было. Сорок пять ушли за зерно и за молоко в понедельник, вторые сорок пять лежали в конверте под кассой и должны были уйти Валерию Павловичу в пятницу вместе с тем, что я наскребу. Но я сказала верну, потому что в такие минуты говорят именно это.

Потом Алла ушла к третьему столику. Я не слышала, что она сказала мужу, зато видела, как Костя Ветров поднял на нее глаза и как ему пришлось вспоминать, кто это.

До закрытия я работала как автомат. Улыбалась, пробивала, варила, вытирала. Во втором часу к шестому столику сел мужчина с ноутбуком и просидел там до пяти, разговаривая с кем-то в наушниках так спокойно и негромко, что мне дважды захотелось послушать, о чем. Он взял латте с соленой карамелью и попросил не размешивать. Я подумала, что он симпатичный. Тогда мне это показалось безобидной мыслью.

Валерий Павлович ушел только в шесть, после того как трижды спросил у меня телефон Аллы, и трижды я ответила, что не имею права, и на третий раз он сказал: ну ты же понимаешь, Ася. Я понимала.

В восемь десять я перевернула табличку, села на корточки у нижнего холодильника и открыла дверцу, чтобы вылить остаток в раковину и на этом закончить карьеру.

Бутылки не было.

Я разогнулась медленно, потому что уже знала. Есть такая секунда, когда еще ничего не случилось, и ее хочется растянуть.

Бутылка стояла на стойке, вставленная в дозатор. Наклейка ободрана до половины, узкое горло, пятьсот миллилитров.

Пустая на две трети.

– Рит.

– А?

– Кто заправил карамель?

– Я, – сказала Ритка от раковины. – Утром смотрю, в холодильнике новая стоит, ты, значит, привезла. Старая как раз кончилась.

Я подошла к кассе, открыла отчет за день и промотала до сиропов.

Карамель соленая: двадцать два.