Роса приходит всем

Роса пришла в тот час, когда шляпки на своде из зеленых стали белесыми.

Сначала изменился звук. До этого улица молчала так плотно, что я слышала собственные суставы, а тут наверху пошел ровный шорох, как будто кто-то вел ладонью по бумаге. Потом закапало.

Из нор вышли все. Не по одному, не с зевотой и не с чайником в руке, а разом и одинаково: встали вдоль стены, развернулись спиной к середине улицы и подставили воротники. Пластины на спинах раскрылись веером и стали похожи на страницы книги, которую поставили на ребро.

Капало не как дождь. Капли шли редко и точно, каждая находила свою спину и ни одна не падала мимо. Я стояла между двумя рядами, задрав голову, и видела, что надо мной свод пустой. Там, где стояла я, не капало вовсе.

Они простояли так с минуту, с закрытыми глазами, и по лицам стало ясно, что дело не в воде. Мужчина слева поморщился, как от чужой ссоры за стеной. Женщина через два входа улыбнулась. У кого-то дернулось плечо. Старик у поворота сел на пол и долго не вставал, и никто его не поднимал, потому что все уже знали почему.

Потом все открыли глаза и разошлись работать.

Я поняла не сразу, что видела не завтрак. Вместе с росой ярусу раздают вчера. Все, что за день кто-то узнал, испугался, потерял, украл у себя и почувствовал, за ночь сходится в грибнице, а утром возвращается всем целиком. Это у них называется сводка. Отказаться от нее нельзя, как нельзя отказаться от собственной крови.

– Тебе не капнуло, – сказали у меня над ухом весело.

Она стояла в двух шагах, широкая, с пышным белым воротником, и смотрела на меня с откровенным интересом, как смотрят в очереди на человека с попугаем.

– Мшава, – сказала она. – Я говорю ртом. Мне нравится.

– Это же дорого.

– Дорого. – Она повела плечами, и воротник качнулся. – Зато слышно, что это я, а не мы.

Дальше я задавала вопросы, а она отвечала, и к полудню я знала про этот мир больше, чем про свой дом, где прожила шесть лет и до сих пор не выучила, как зовут соседку снизу.

Ярусов три. Верхний подшляпный, где собирается роса. Средний, наш, где живут и работают. И корневой, теплый, куда спускаются старые и где растет приплод.

Про приплод я спросила отдельно.

– А чей он?

Мшава не поняла. Она честно попыталась, я видела, как она пробует вопрос на вкус и поворачивает его так и сяк.

– Наш, – сказала она наконец.

– Нет, я спрашиваю, кто его родил.

– Ярус.

– Хорошо. А кто его кормит?

– Ярус.

– А если он заболеет?

– Тогда мы болеем, – сказала Мшава и посмотрела на меня уже с жалостью.

Возраст они считают росами. Мшаве было три тысячи сто, и она сказала это с той же интонацией, с какой у нас говорят «сорок два, а что».

Работу тут никто не раздает. Утром вместе со сводкой ярус узнает, где прореха, где осела стена, где чаши недобрали за ночь, и люди расходятся сами, потому что каждый уже знает, что нужно и кому это ближе. Начальников нет, старших нет, есть Прель, и Прель не приказывает, а решает, и это разные слова даже здесь. Я спросила, кто выбирает Прель. Мшава удивилась.

– Никто. Ее слышно дальше всех.

Толмачей на ярус двое. Толмач носит сводку через камень к соседям, и это единственная работа, которую нельзя делать вдвоем.

– Один хороший, – сказала Мшава и сразу поскучнела. – Второй тоже хороший. Он тебя вчера привел.

– Что с ним?

– Подсох. – Она провела рукой вдоль своей спины, показывая, где у Вешеня нет пластин. – Наполовину не наш. Слышит воздух, как ты.

Она сказала это без брезгливости, но и без желания продолжать, и я запомнила, что тут даже нежелание говорить общее.

Про еду вышло хуже всего. Я объяснила, что мне нужно жевать, и Мшава замолчала впервые за час.

– Ртом?

– Ртом.

– Каждый день?

– Три раза.

Она посмотрела на меня, как смотрят на человека с очень дорогой болезнью, и молча принесла плоскую корзинку с серым творогом. Творог назывался сыть, был теплый, чуть кисловатый и на вкус напоминал мокрый хлеб, если очень захотеть, чтобы он его напоминал.

А потом я вспомнила про чаши.

– У вас вода стоит на улице.

– И что?

– Ее же можно взять.

Мшава задумалась дольше, чем над приплодом.

– Взять можно, – сказала она осторожно. – Только сначала надо подумать. А подумать нельзя.

Я сидела с корзинкой на коленях и очень медленно понимала, что попала в мир без замков не потому, что тут все хорошие. Тут просто мысль доходит до чаши раньше, чем рука.

Скол пришел, когда свет в шляпках разгорелся до полудня.

В руках у него был короткий белый штырь, такой же, как у корзин. Он подошел, воткнул штырь в войлок рядом со мной, подышал на него, и штырь потемнел снизу вверх на две трети.

– Первая роса прошла, – сказал Скол. – Осталось две.

– А долг?

– Пятьдесят.

– Было сорок.

– Ночь на грибнице шесть. Сыть четыре. Пятьдесят.

– Я вашу сыть съела на четыре капли?

– Съешь еще, – сказал он спокойно. – Будет больше.

Я вытерла руки о войлок и встала. Скол смотрел мимо меня, как всегда, куда-то вбок и вверх.

– Вы меня ненавидите?

– Я тебя считаю, – сказал он. – Это не одно и то же. Если я перестану считать, ярус высохнет вежливо и незаметно, за две весны, и никто не поймет, в какой день это началось.

Он вытащил штырь, обтер его о ладонь и добавил, уже уходя:

– Хочешь отдать долг, иди на стяжку. Прореха у поворота. Там берут любого.

Прореху я помнила: вчера трое стояли там на коленях и тянули нитки из запястий.

Сегодня их было пятеро, и меня взяли шестой без единого вопроса, только один посмотрел на мою ладонь, увидел спору и отвернулся. Имя Вешеня работало.

Работа устроена так. Каждый прижимает запястье к краю прорехи, и из-под кожи выходит нить, живая, липкая, тонкая, как леска. Нить надо дотянуть до противоположного края и отпустить. Но схватывается она, только если все нити легли в один и тот же миг, иначе рвутся все шесть, и вся вытянутая влага уходит впустую.

Момент задают счетом. Счет идет спорами: короткий общий выдох, потом второй, потом рывок.

Я не слышала ни первого, ни второго.

В первый заход я опоздала на полсекунды. Нити разошлись, шесть штук, с тихим звуком, с каким расстается мокрая бумага. Никто на меня не посмотрел.

Во второй я поторопилась. То же самое.

В третий я решила смотреть на плечи соседки и тянуть по ней. Плечи у Мшавы дрогнули, я рванула, и мне даже показалось, что попала.

Не попала. Глазами тут опаздываешь всегда: пока я вижу, что плечо пошло, оно уже пошло.

Нить у меня выходила из запястья туго и неохотно, как паста из тюбика, который забыли закрыть. Место, откуда она шла, потом еще час ныло, будто там вырвали ресницу. Я не понимала, из чего именно она делается, но по тому, как после каждой попытки у меня темнело в глазах, догадывалась, что она делается из меня.

После третьего раза пожилой мужчина справа сел на пятки и очень долго дышал. У него была серая кожа и такие же серые пластины, как у Прели, и он потратил на меня две нитки из четырех, которые, судя по всему, у него сегодня были.

Я сказала: «Простите». Он не услышал. Я сказала громче. Он не услышал громче.

Скол нашел меня через час.

– Шестьдесят, – сказал он.

– Я хотела помочь.

– Я записал не намерение. Я записал нитки.

– У меня нить пошла, – сказала я. – Значит, я могу отдавать.

Скол наконец посмотрел на меня прямо, и это было неприятнее, чем когда он смотрел мимо.

– Можешь, – сказал он. – Только не через грибницу, а из себя. Мы отдаем из общего и берем из общего. Ты будешь отдавать из своего и брать неоткуда. Считай сама, надолго ли тебя хватит.

Я посчитала. Хватало плохо.

К вечеру о прорехе знал весь ярус. Не потому, что кто-то пожаловался. Просто их досада, вся, целиком, шестью порциями, ушла в грибницу, и вечером я шла по улице, а люди не оглядывались на меня, и это было хуже, чем если бы оглядывались. У нас на работе такое называется эскалацией и решается звонком руководителя. Тут это называлось вечером.

Прель нашла меня у стены, там же, где я сидела ночью.

Она села рядом, тяжело, придерживая колено рукой.

– Ты старалась, – сказала она. – Мы это тоже получили. Старание пришло с досадой в одном глотке, и это было противно.

– Спасибо, что сказали.

– Я говорю, потому что ты не услышишь иначе. – Она помолчала. – Прошлой весной был суховей. Мы стояли плотно, все, до последнего. И все равно потеряли четверых. Плотность единственное, что у нас есть. А ты стоишь посреди улицы и не держишь ничего.

– Я не просилась.

– Я знаю. Тебя никто не винит. Тебя считают.

Она встала так же тяжело, как села, и уже сверху сказала:

– Ты думаешь, мы жестокие. Мы просто не умеем врать. Поживи, когда нельзя.

Вешень пришел, когда шляпки притухли.

Он принес корзинку с сытью, поставил ее у входа в мою нору и сел на пороге, не заходя. И замолчал.

Я девять лет слушала людей, которые начинают не с того. Такой человек звонит из-за трек-номера, а на седьмой минуте говорит, что посылку ждала мама, а мама умерла в четверг. Есть прием, ему не учат на тренингах, потому что он не улучшает ни один показатель: задать один вопрос и замолчать. Не второй, не уточняющий, не «правильно ли я вас поняла». Один. И держать паузу дольше, чем ее держит чужой стыд.

Пауза у меня в тот вечер была длинная. Я успела съесть половину сыти.

– Что случилось прошлой весной? – спросила я.

Он ответил не сразу.

Толмачей на ярус двое. Между ярусами камень, через камень грибница идет тонко, сводка сама не проходит. Толмач набирает чужое в грудь, лезет через щель и выдыхает на той стороне. Правило одно: что взял, то и отдал. Толмач не правит.

Прошлой весной из корневого пришел страх. Сырой, без причины, без направления. Внизу еще сами не понимали, что почуяли, у них просто зашлось.

Он донес как есть.

Прель приняла решение по этому страху, и решение было увести ярус вниз, к теплу.

Суховей пошел по корню.

– Я мог подержать его в себе одну росу, – сказал Вешень. – Проверить. Никто бы не узнал.

– Почему не подержал?

– Не положено.

Он говорил долго, и я видела, чего это стоит: голос садился, губы потрескались, он два раза останавливался и просто дышал. К концу он охрип так, что я разбирала через слово.

– Это же все знают, – сказала я. – Это в сводке.

– Знают.

– Тогда зачем вы это мне?

Он молчал очень долго. Я не помогала.

– Потому что ты не передашь дальше.

И тогда я поняла, что у них нет забывания.

У нас плохой день уходит. Он выцветает, обрастает другими днями, через год ты помнишь уже не его, а свою память о нем. У них каждое утро в сводке приходит тот самый день целиком: страх четверых, темнота в корне и решение толмача не держать. Не воспоминание. Сам день, свежий, всем составом, включая его.

– Мне некуда это положить, – сказал Вешень. – Все, что я думаю, к вечеру общее.

Я поставила корзинку на пол.

– Я вас услышала, – сказала я. – Спасибо, что рассказали.

Это пункт четыре. Закрытие обращения, когда решить нельзя. Я произносила эту фразу по двадцать раз за смену и давно перестала слышать в ней хоть что-нибудь.

Вешень закрыл глаза.

Потом он положил ладонь на войлок и подержал. Убрал. Положил снова.

– Тихо, – сказал он.

– Что тихо?

– Не ушло.

Он сидел и слушал пол, как слушают телефон, в котором пропали гудки. По его лицу я в первый раз увидела не усталость, а что-то вроде испуга, только с другой стороны, с той, где человеку становится легче и он этому не верит.

Во рту у меня стоял вкус золы, хотя ела я мокрый хлеб. Ладонь чесалась. Я разжала кулак: спора лежала на месте, а пятно под ней было уже не с копейку, а с пятирублевую монету, и края у него разошлись неровно, как у кляксы, которая идет по промокашке.

Вешень встал и перед уходом сделал то, чего я не ждала. Он поднес палец к моей ладони и стряхнул на нее каплю.

– Что это?

– Работа.

– Я не работала.

– Работала.

Капля не скатилась. Она села в пятно и пропала, и пятно на секунду потеплело.

К третьей росе у моего входа стояла очередь.

Они стояли по одному, на расстоянии шага друг от друга, чего я тут не видела ни разу: эти люди всю жизнь стоят вплотную. Они не смотрели друг на друга. У каждого в кулаке была капля.

Мшава стояла четвертой и подмигнула мне, как будто это она все устроила, и, зная Мшаву, я допускаю, что она.

Первым стоял Скол.