Кривой гвоздь

К полудню он понял, что колено считает шаги лучше него.

До двухсот оно молчало. После двухсот начинало напоминать о себе на каждом четвертом, и Егор шел, ведя счет, и на пятой сотне уже точно знал, что обратно пойдет медленнее, чем сюда.

Город оказался тесным и вертикальным. Улицы шли вниз, к реке, дома лепились друг к другу вторыми этажами, нависая над головой, и между ними висело белье и вяленая рыба. Пахло дымом, мокрым камнем и той кислой сладостью, какая бывает там, где рядом делают вино и рядом же его выливают. Люди смотрели на него, и Егор понимал по взглядам, что наставника Бранна тут знают.

Знают, но не здороваются.

Медный водопой оказался площадью в три десятка шагов с чашей посередине. Чаша была здоровая, литая, зеленая от времени, с двумя обломанными кольцами по краям, куда когда-то привязывали коней. Воды в ней было на треть. Вокруг стояли повозки, у стены сидели носильщики и ели с колен.

Йорам сидел на краю чаши.

Он оказался не тем, кого Егор ждал по имени. Не громила и не мясник. Невысокий, аккуратный, лет за пятьдесят, в чистом сером кафтане с костяными пуговицами, с седыми волосами, зачесанными назад. Кривым его звали за плечи: правое стояло заметно выше левого, и от этого голова была все время чуть наклонена, как у человека, который прислушивается.

Он ел вареные бобы из глиняной миски, маленькой деревянной ложкой, и не торопился.

— Садись, Бранн, — сказал он, не поднимая головы. — Ноги береги.

Егор сел рядом на камень. Плечо к плечу с человеком, который заплатил за то, чтобы его команду закопали.

— Ты пришел вовремя, — сказал Йорам. — Ты всегда приходишь вовремя, вот за что я тебя ценю. Другие приходят рано и потеют, или приходят поздно и врут.

Он доел, вытер ложку о край миски и убрал ложку в рукав. Ложку в рукав, отметил Егор. Человек, который экономит на всем и не стесняется этого.

— Ты чего звал, — сказал Егор.

— Мальчик доложил, что ты стоял в воротах и лицо у тебя было пустое. Я подумал: или Бранн пьян, или Бранн передумал. Пьяным ты не выглядишь.

— Меня три дня назад уложили головой в песок. Свой же.

— Слышал, — Йорам чуть повернул голову, и наклон стал заметнее. — Гаспар. Он тебя не любит.

— Меня тут никто не любит.

— Это правда, — согласился Йорам без всякого удовольствия. — Так что с уговором?

Егор смотрел на воду в чаше. В воде плавал лист.

Он знал этот разговор наизусть, только раньше он назывался иначе. Так с ним говорили менеджеры чужих клубов, которые уже купили его игрока и приходили сказать об этом вежливо. Правило было одно: не показывай, чего не знаешь. Спрашивай так, будто уточняешь.

— С уговором так, — сказал Егор. — Я хочу услышать его от тебя целиком. Своими словами. Один раз.

Йорам поставил миску на камень.

— Ты мне не доверяешь.

— Я головой ударился, Йорам. У меня в ней с той поры дырка. Я не хочу выйти в Круг и вспоминать, что мы там придумали на воске.

Это была правда, и потому прозвучало правдой.

Йорам полез за пазуху и достал дощечку. Такую же, как та, что лежала у Егора под топчаном, только у этой был еще шнурок и на шнурке кусок воска покрупнее, оттиснутый печаткой.

Егор посмотрел на оттиск. Кривой гвоздь и рядом второй знак: три черточки, сложенные звездой.

Он положил ладонь на грудь, будто поправляя рубаху, и почувствовал под тканью кольцо на шнурке.

— Читаю, — сказал Йорам. — «Наставник Бранн, школа Ремера, за восемьдесят марок серебром выводит на Весы пятерых. Пятеро выходят. Четверо возвращаются. Половина вперед, половина после. Считается по головам». Тут твоя печать, Бранн. Я тебе ее не выдавливал, ты сам вдавил, вот этим большим пальцем.

Площадь шумела. Кто-то поил лошадь, и лошадь фыркала в чашу.

Егор держал лицо. Он держал его так, как держал на разборах, когда игрок врал ему в глаза, а он уже видел лог и ждал, пока тот договорит.

— Четверо возвращаются, — повторил он.

— Четверо.

— А пятый.

— А пятый не встает на десяти, — сказал Йорам спокойно, как говорят про доставку леса. — И не встает потом. Совсем.

Носильщики у стены засмеялись чему-то своему. Егор слышал их очень четко, и воду, и лошадь, и как скребет по камню чья-то тележка.

— Дорого, — сказал он.

— Восемьдесят марок, да.

— Я не про деньги. Я про то, что за это меня Ремер повесит на воротах.

— Ремера к тому дню уже не будет, — Йорам сказал это и посмотрел на Егора искоса, снизу вверх, из-под своего высокого плеча. — Ты же понимаешь, кому отходит школа. Ты понимаешь, кто мне это заказал.

— Скажи вслух.

Йорам помолчал.

— Дом Весов, — сказал он. — Осмунд.

— Меняле нужен покойник в Круге?

— Меняле нужны ставки, — Йорам взял с камня свою миску, посмотрел в нее и поставил обратно. — Ты видел, что творится с Кругом? Люди перестали ходить. Восемь лет тупое железо, руки-ноги ломают, а помирает раз в год кто-нибудь от воспаления, дома, тихо. Скучно. На Весах в этом году в яме будет треть города, и треть города разойдется по домам и скажет: ну да, побили друг друга. А если на песке останется лежать мальчик, весной за место у края будут платить по три щербатых. Осмунд считает вперед на полгода. Он всегда считает вперед на полгода.

— Почему мальчик, — сказал Егор. — За Хальда дают восемьдесят марок. Тяжелее потеря, дороже разговоров.

Он произнес это ровно, как торгуются, и внутри у него было так холодно, как не было даже на трамвайных рельсах.

— За Хальда я бы платил Ремеру отдельно, — сказал Йорам. — А за Пима никто не спросит. У мальчишки долг отцовский, отец в яме, матери нет, родни нет. Его никто не придет искать. И потом, Бранн, ты сам подумай. Кого жальче? Здорового бугая, который всю жизнь ломал чужие руки, или вихрастого, который в Кругу третий год и до сих пор всем улыбается? Люди платят не за смерть. Люди платят за то, чтобы им было жалко.

Егор кивнул.

— Понял, — сказал он. — Второй круг, третий гонг.

— Второй круг, третий гонг. Все ложатся. Мальчик ложится и остается. Струп доделает, у него это выходит само собой, он даже стараться не будет. И никто ничего не докажет, потому что Круг есть Круг, и на Весах бьются железом.

— А если он встанет?

Йорам впервые улыбнулся. Улыбка вышла усталая.

— Тогда я приду к тебе с первой дощечкой, и Ремер, если он еще будет жив, прочитает ее вслух при твоей пятерке. И знаешь что, Бранн? Мне даже вешать тебя не придется.

Он поднялся, отряхнул кафтан и подобрал миску.

— Пойдем, — сказал он. — Покажу тебе своих. Чтоб ты не думал, будто дешево продался.

Двор Йорама был в двух улицах, и Егор шел за ним и считал шаги, потому что колено, а еще потому, что это была разведка, а на разведке считают все.

Двор оказался просторнее ремеровского и заметно чище. Песок был просеян и разровнен граблями. Вдоль стены стояли скамьи, на скамьях лежали учебные щиты в ряд, вычищенные, и в этом ряду была видна рука человека, который любит порядок больше, чем людей. У дальней стены висели весы. Настоящие, купеческие, с чашами.

— Зачем весы, — спросил Егор.

— Взвешиваю их. Каждую неделю, — Йорам поставил миску на скамью. — Кто набрал лишнего, тот ест меньше. Кто потерял, тот ест больше. Это не для красоты, Бранн. Это чтоб я знал, что покупаю.

Пятеро работали посреди двора.

Егор встал у стены, скрестил руки и стал смотреть, и через сотню ударов сердца забыл и про колено, и про Йорама рядом, потому что делал то единственное, что умел делать по-настоящему.

Струп был громаден. Он был громаден так, что рядом с ним Хальд смотрелся бы обычным крупным мужиком. Он шел вперед плечом, ровно, и щит держал низко и правильно, и в нем не было ни капли злости, одна работа.

Но перед каждым движением Струп смотрел вбок.

Егор проследил взгляд. Струп смотрел на старика. Мош, сухой, лысый, с гирькой на ремне, стоял позади всех и почти не двигался, и время от времени говорил одно слово, коротко, и от этого слова пятерка меняла рисунок. Не Струп вел их. Их вел старик.

Верд был левша, и вся пятерка стояла под него, со сдвигом вправо, чтоб не мешать его дуге. Значит, если сместить бой влево, вправо от них, им придется перестраиваться на ходу, а перестраиваться на ходу может только тот, кто это отрабатывал.

Ирья работала копьем красиво и быстро, и поворачивалась она хорошо направо и плохо налево. Не потому, что не умела. Потому что при повороте налево она каждый раз чуть подавала плечо, как подают люди со старой ключицей.

И был пятый, тот, кого звали Гвоздем. Молодой, гладкий, в новых наручах. Он стоял позади и бил в воздух с большим азартом, и Егор смотрел на него дольше всех, потому что не понимал, зачем он тут. Потом Мош сказал свое короткое слово, четверо сдвинулись, и Гвоздь оказался внутри, прикрытый со всех сторон, и продолжал бить в воздух оттуда.

Его берегли. Не как бойца. Как вещь хозяина.

— Хорош? — спросил Йорам.

— Хорош, — сказал Егор.

Он сказал правду. Пятерка была хороша, и была она хороша ровно в одном: в первом ударе. Они сходились одним куском, ломали чужой строй в первые двадцать счетов и дальше добивали. Егор попробовал вспомнить по рассказу Пима, был ли у Йорама хоть один бой длиннее двух кругов за последние два года.

Не было.

Они никогда не работали долго. Они никогда не работали уставшими. И старик, который вел их голосом, стоял позади и был слышен всем, потому что во дворе было тихо, а в яме, где треть города, тихо не будет.

Егор смотрел на них и чувствовал то самое, ради чего его семь лет держали в клубе, пока могли платить: холодное, почти веселое любопытство человека, которому показали чужой состав.

— Ты о чем думаешь, — спросил Йорам.

— О том, что мне с тобой не тягаться, — сказал Егор.

— Правильно думаешь.

Они дошли до ворот. Йорам остановился, тронул его за рукав, и от этого прикосновения Егору стало неприятнее, чем от всего разговора.

— Вторую половину получишь на рассвете после Весов, у Дома Весов, с левой стороны, там где меняльные окна. Не приходи раньше, там до рассвета стража. Первую можешь пропить, я не считаю.

— Мы с тобой не первый год, — сказал Егор наугад.

Йорам посмотрел на него внимательно.

— Не первый, — сказал он. — И ты каждый раз перед этим спрашиваешь одно и то же. Каждый раз, Бранн. Ты потом обязательно спросишь, будет ли больно.

— Будет?

— Ему нет, — сказал Йорам. — Тебе да. Тебе всегда больно. Ты потом полгода пьешь. А через полгода приходишь и опять садишься рядом на камень.

Он ушел во двор и закрыл за собой калитку, и Егор постоял у чужих ворот, слушая, как внутри старик говорит свое короткое слово.

Обратно он шел долго. На четвертой сотне шагов колено начало кричать, и он сел на тумбу у чьих-то дверей, вытянул ногу и просидел столько, сколько понадобилось.

За эти минуты он собрал то, ради чего ходил.

У Йорама один голос, и голос сзади. У Йорама вся ставка на первый разгон. У Йорама левша, под которого построены все. У Йорама женщина, которая плохо поворачивается влево. У Йорама есть человек, которого берегут, и если этого человека тронуть, четверо остальных пойдут его закрывать, потому что за него с них спросит хозяин.

И у Йорама есть уверенность, что бой уже куплен.

Последнее было дороже всего остального, вместе взятого, и Егор сидел на тумбе и осторожно, как трогают горячее, думал о том, что эту уверенность нельзя тратить рано. Ее можно потратить один раз. Один раз в одну секунду.

А еще у него теперь была цена, и цена была не в марках.

Он поднялся и пошел дальше, и всю дорогу видел перед собой не круг на песке, а вихрастого мальчишку, который на каждом третьем ударе слушает, стоит ли за спиной стена.

Ивица ждала у ворот школы.

Она стояла снаружи, привалившись плечом к створке, в темноте почти неразличимая, и Егор увидел ее, только когда подошел вплотную.

— Долго, — сказала она.

— Я не докладываюсь.

— Не докладываешься.

Она не двигалась и не давала пройти. За стеной, во дворе, кто-то гремел ведром, и Хальд что-то говорил, и по голосу было слышно, что говорит он про еду.

— Ты пришел с нижней стороны, — сказала Ивица. — С Медного водопоя. Оттуда две дороги, и обе ведут в один двор, и ты знаешь, в какой.

Егор молчал.

— Я эту дорогу помню, наставник. Ты ходил по ней прошлой осенью. За два дня до боя. Вернулся такой же, как сейчас, и так же встал в воротах и ничего не сказал.

Она подалась вперед, и он увидел ее лицо.

— А через два дня, — сказала она, — нам сломали Кету.