Глава 2. Пункт седьмой

Кира гуглила его весь вечер, сидя на подоконнике служебки с чашкой остывшего какао.

– Так, – говорила она. – Ворожцов Артем Николаевич, тридцать шесть лет. Фотографий двенадцать штук, все с мероприятий, на всех одинаковое лицо. Интервью ноль. Гринь, у человека ноль интервью за восемь лет, ты понимаешь, что это значит?

– Что он скучный.

– Что он или святой, или его пиарщики стоят как твой годовой оборот. – Кира крутанула экран. – В холдинге числится консультантом по цифровизации. Это, знаешь, как «помощник депутата». Ага, вот. Похороны отца. Месяц назад. Смотри, он тут единственный без зонта стоит.

Соня посмотрела.

На снимке под мокрым снегом стояли человек сорок в черном, все с зонтами, и один без. Он смотрел не в яму и не на священника, а куда-то вбок, в сторону дороги.

– Некрасиво, – сказала Соня. – Убери.

– Чего некрасиво? Мужик красивый.

– Некрасиво лезть в чужие похороны.

– Гринь, – сказала Кира, слезая с подоконника. – Он тебе завтра будет предлагать замуж за миллиард. Ты бы полезла.

– Он мне будет предлагать не замуж, – сказала Соня. – Он мне будет предлагать договор. Это разные вещи, и я хочу, чтобы ты видела разницу, потому что я сама, кажется, перестаю ее видеть.

Ресторан назывался «Тишина», и это была не метафора: между столиками стояли ширмы, а официанты двигались так, будто их учили в балетном училище.

Соня пришла в том же сером пальто. Назло. Она специально не купила новое, хотя после встречи у нотариуса на ее карту почему-то упало сорок тысяч «на представительские расходы»: так было написано в назначении платежа. Деньги она не тронула.

Артем уже сидел. Перед ним лежала папка и стоял стакан воды. Ни вина, ни закусок. Деловая встреча.

– Вы опоздали на семь минут, – сказал он вместо приветствия.

– Я работаю до восьми. Это вам не пробки на набережной, у меня смена.

Он поднял бровь. Соня села, стянула пальто и повесила на спинку так, чтобы пятно было хорошо видно. Пусть смотрит.

– Итак, – сказал Артем и открыл папку. – Я подготовил договор. Прочтите.

– У меня нет юриста.

– У вас есть глаза.

Она взяла листы. Восемнадцать страниц. Мелкий шрифт.

«Стороны заключают брак исключительно в целях исполнения отлагательного условия...»

«Стороны проживают по адресу... раздельные спальни... Сторона-2 обязуется соблюдать конфиденциальность...»

«Сторона-2 обязуется присутствовать на публичных мероприятиях по требованию Стороны-1 с уведомлением не менее чем за 48 часов...»

«По истечении срока стороны расторгают брак. Компенсация Стороне-2: сто миллионов рублей, погашение кредитных обязательств Гриневой М. В. в полном объеме...»

Соня читала и чувствовала, как в горле твердеет ком.

Сто миллионов. За год жизни по расписанию. За то, чтобы улыбаться на камеру рядом с человеком, который называет ее «Сторона-2».

Она дошла до пункта одиннадцать и остановилась.

– Тут написано, что я не имею права работать.

– Публичное совмещение статуса супруги с работой в сфере обслуживания создает информационные риски, – сказал Артем, не глядя. – Это стандартная формулировка.

– Это моя работа.

– Это кофейня.

– Это моя работа, – повторила Соня. – Я в ней восемь лет. Я знаю, как чинить помпу, я знаю, во сколько привозят молоко, я знаю по именам сорок постоянных. У вас есть что-нибудь, что вы делаете восемь лет?

Артем поднял глаза.

– Есть, – сказал он. – Не сплю.

Он взял ручку, зачеркнул пункт одиннадцать и написал на полях: «искл.», и расписался, и подвинул листы обратно.

– Что вы чувствуете? – вдруг спросил он.

Она подняла глаза. Он смотрел внимательно, не насмешливо, а именно внимательно, будто снимал показания.

– Хотите честно?

– Предпочитаю честно.

– Я чувствую, что меня покупают. И самое мерзкое, что цена нормальная. Я бы за такие деньги согласилась. Вот это меня и бесит.

Что-то в его лице дрогнуло. Один раз, коротко.

– Хорошо, – сказал он. – Значит, мы друг друга поняли.

– Мы друг друга не поняли, Артем Николаевич. Мы друг друга терпим.

– Меня устраивает.

Принесли воду. Соня отпила, чтобы занять руки.

– Один вопрос, – сказала она. – Почему я? Вы же наводили справки, я вижу. Что вы нашли?

Он помолчал. Постучал пальцем по краю стакана.

– Ничего, – сказал наконец. – В этом и проблема. Гринева Софья Андреевна, двадцать восемь лет. Мать, Марина Гринева, музыкальный работник, умерла от онкологии. Отец не указан. Детдом с шести до одиннадцати, потом мать восстановили в правах. Два незаконченных высших. Работа в кофейне. Ни одной точки пересечения с моим отцом. Ни одной. Я поднял его переписку, его звонки, его расписание за двадцать лет. Вас там нет.

– Я же говорила.

– Люди всегда говорят, – сказал он. – А потом выясняется, что двадцать лет назад была одна ночь в Ялте.

Соня поставила стакан. Тихо, но так, что он звякнул.

– Вы сейчас предположили, что я ваша сестра, – сказала она. – И при этом предлагаете мне брак. У вас все нормально с головой?

– Я сделал тест, – спокойно ответил Артем. – По волосу с вашего пальто. Мы не родственники. Успокойтесь.

Соня открыла рот. Закрыла.

– Вы взяли мой волос?

– Я взял волос со спинки стула у нотариуса, – уточнил он. – Технически это ничей волос.

– Вы... – она задохнулась. – Вы чудовище.

– Я человек, у которого есть пятьдесят три дня и восемь тысяч сотрудников, зависящих от того, останется ли холдинг в семье, – сказал он, и впервые в его голосе прорезалось что-то живое. Усталость. – Если я не вступлю в наследство, пакет уходит в фонд под управление совета. Совет это Гутин. Гутин распродает все по кускам за полгода. Череповец, Тольятти, Ижевск. Это не абстракция, Софья Андреевна. Это города.

Соня смотрела на него и вдруг увидела то, чего не видела в кабинете нотариуса: он не спал. Не сегодня, не вчера, вообще.

– Подпишите, – сказал Артем тише. – Пожалуйста.

«Пожалуйста» далось ему тяжело. Это было слышно.

Она перевернула последнюю страницу. И остановилась.

– Что такое пункт седьмой?

– Где?

– «Стороны признают, что положения раздела 4 подлежат исполнению с учетом пункта 7 приложения к завещанию». Приложение. Где приложение?

Артем нахмурился. Взял листы. Пролистал.

– Это техническая отсылка. Пахомов вставил.

– Я хочу его видеть.

– Софья...

– Я хочу видеть приложение, – сказала она и сама удивилась тому, как твердо это прозвучало. – Или я не подписываю. Ваш отец меня в это втянул, не спросив. Второй раз меня в темноте водить не будут.

Он смотрел на нее долго. Секунд пять. И за эти пять секунд что-то в комнате поменялось, Соня не смогла бы объяснить что. Просто воздух стал плотнее.

– Хорошо, – сказал Артем. – Запрошу у Пахомова.

Он протянул ручку. Обычную, черную.

Соня взяла, и их пальцы столкнулись. На долю секунды. Ничего не значащее касание, случайность, ерунда.

Но она отдернула руку слишком быстро. И он это заметил.

И она заметила, что он заметил.

– Год, – сказала она, глядя в стол. – Ровно год.

– День в день, – согласился Артем. – Потом вы получите деньги и никогда меня больше не увидите.

– Договорились.

Она подписала. Буквы вышли кривые.

– Софья Андреевна.

– Что?

– Купите себе пальто, – сказал он. – Не потому что ваше плохое. Потому что в четверг фотографы, и я не хочу, чтобы завтра в сети писали, что я женился на бедной девочке из кофейни. Про вас будут писать гадости. Я хочу, чтобы у них было поменьше материала.

Соня подняла голову.

Это была почти забота. Кривая, колючая, завернутая в пиар-стратегию, но почти.

– Хорошо, – сказала она. – Куплю.

Пальто она покупала в субботу, вдвоем с Кирой, и это было унизительнее, чем весь разговор в ресторане.

В первом магазине к ним подошла девушка-консультант, посмотрела на Сонин серый рукав и спросила, чем помочь, тем голосом, каким спрашивают, не заблудились ли вы.

Во втором Кира сняла с вешалки черное, кашемировое, и посмотрела на ценник.

– Гринь.

– Что?

– Тут написано двести восемьдесят.

– Тысяч?

– Ну не рублей же.

Соня взяла пальто и ушла в примерочную, и там долго стояла перед зеркалом, и человек в зеркале был ей незнаком: прямые плечи, чистая линия, никакого пятна.

Она вышла и сказала:

– Беру.

И расплатилась его картой, и всю дорогу до метро молчала, и уже в вагоне сказала Кире:

– Знаешь, что самое противное? Мне в нем понравилось.

Расписали их в четверг, двадцать шестого февраля, в одиннадцать двадцать утра, в отделе на Фурштатской.

Никакой музыки не было: Артем заранее написал заявление, чтобы без марша и без ведущей. Свидетелей было двое: Пахомов, который приехал со своим портфелем, и полная женщина в синем костюме, экономка из дома на Мойке.

– Валентина Петровна, – представилась она Соне и оглядела ее с ног до головы очень внимательно. – Пальто хорошее. Только шарф не тот.

Регистраторша читала по бумажке про создание семьи и взаимную поддержку. Соня слушала и разглядывала стену за ее спиной, где висели часы с секундной стрелкой, и считала.

Триста двадцать секунд ушло на то, чтобы ее жизнь стала другой.

– Прошу вас обменяться кольцами.

Кольцо Артем купил в тот же день утром, в первом попавшемся салоне на Невском, и оно оказалось на размер больше, и когда он надевал его, оно провернулось у нее на пальце.

– Извините, – сказал он тихо.

– Ничего, – сказала Соня. – Подмотаю ниткой.

– Не надо ниткой. Я поменяю.

– Артем Николаевич, – сказала она одними губами, – на нас смотрят четыре человека, а вы обсуждаете размер.

– Объявляю вас мужем и женой, – сказала регистраторша.

И посмотрела на них выжидательно.

Соня поняла на секунду позже, чем следовало. Артем наклонился и поцеловал ее в щеку, быстро, сухо, ровно как здороваются на приеме, и от него пахло тем же парфюмом, и у нее почему-то зашумело в ушах.

– Совет да любовь, – сказал Пахомов без всякой иронии.

У входа их ждали двое с камерами: Артем предупредил, что будут, и просил не отворачиваться. Соня не отворачивалась. Она стояла на ветру в новом черном пальто, держала мужа под руку и улыбалась в объектив так, как улыбалась постоянным клиентам в час пик, и это, кажется, всех устроило.

Потом Валентина Петровна поправила ей воротник, а Пахомов пожал руки обоим и уехал.

Соня стояла на ступеньках и смотрела, как через дорогу, у парапета, стоит человек и снимает их на телефон.

Не журналист.

Журналисты не снимают в перчатках.