Глава 2: Дом, в котором стало на одного больше
Люди обгоняли их семьями и поодиночке, переговаривались громко, возбуждённо, перебирая подробности церемонии, как торговки перебирают монеты. Сын кузнеца и его рогатый олень стали главной темой — мясник, выигравший ставку, раздувался от гордости так, словно это ему достался легендарный зверь. Ледяную сову Клары обсуждали почти с благоговением: ещё бы, редкий магический вид, да ещё у дочери старосты. Кто-то уже выдумывал ей блестящее будущее в Академии.
Лишь изредка какой-нибудь прохожий косился на чёрного зверька, прижавшегося к груди Льва, и тут же отворачивался.
Слишком маленький. Слишком простой. Ни перьев, ни рогов, ни кристаллических клыков. Обычная чёрная шёрстка, серебристые глаза, острые уши — ну что тут разглядывать? Ещё один неудачник, пополнивший длинный список тех, кому не повезло.
Лев всё это чувствовал кожей. Чувствовал, как скользят по нему взгляды — короткие, оценивающие, и тут же равнодушно уходят дальше. Это было не больно, скорее непривычно. Как будто ты стал прозрачным, но не до конца.
Сам зверёк, казалось, совершенно не переживал из-за чужого пренебрежения. Он устроился на руках так, словно носил Льва с рождения — положил острую мордочку на сгиб его локтя, обернул вокруг себя хвост, полуприкрыл глаза и лениво наблюдал за проплывающей мимо улицей. Иногда его уши чуть подёргивались, улавливая чей-то особо громкий возглас или скрип телеги, но в остальном он был само спокойствие.
Тилан шагал рядом, чуть впереди, и время от времени бросал короткие взгляды на сына и его странного спутника. Наконец он нарушил молчание:
— Есть хочешь?
Лев не сразу понял, к кому обращён вопрос. Поднял голову, увидел, что отец смотрит не на него, а на зверька.
Тот, услышав голос, тоже поднял голову и навострил уши.
Тилан усмехнулся в усы.
— Похоже, всё-таки к нему.
От этой усмешки Льву вдруг стало теплее. Отец не сказал «бесполезный» или «странный». Он просто принял зверька как часть семьи, которой с сегодняшнего дня стало на одного больше.
До их дома оставалось несколько дворов. Знакомый с детства пейзаж: невысокий деревянный забор, местами покосившийся, но крепкий; старая кузница с навесом, просевшим после прошлогоднего урагана; грядки матери, заросшие душистой зеленью — розмарин, тимьян, кустики лечебной ромашки; и старая яблоня, пережившая не одну бурю и каждую осень ронявшая на крышу мелкие кислые плоды. Запах дыма из кузницы здесь смешивался с ароматом трав, и Льву всегда казалось, что именно так пахнет дом.
На крыльцо почти сразу выбежала мать — Марта Корин, невысокая, но крепкая женщина в простом льняном платье, с волосами, убранными под косынку. Она явно ждала их с самого полудня, то и дело выходя к калитке, и теперь не выдержала.
— Ну? — спросила она, запыхавшись. — Покажите! Не томите уже!
Лев молча протянул руки вперёд, чуть развернув зверька так, чтобы матери было видно.
Марта замерла. Долго разглядывала чёрное создание, склонив голову к плечу. Потом осторожно, почти не дыша, протянула руку и провела пальцами по голове зверька — от макушки до основания уха.
Тот даже не дёрнулся. Только серебристые глаза чуть прищурились, словно от удовольствия.
— Красивый, — тихо сказала Марта.
Лев моргнул.
— Все на площади считают иначе, — пробормотал он. — Говорили, дворняга, или крыса, или енот.
— Толпа любит смотреть вверх и редко замечает то, что лежит под ногами, — ответила мать всё тем же спокойным тоном, словно обсуждала, что пора пропалывать грядки. — А зря. Под ногами часто лежит самое ценное.
Лев не нашёлся, что ответить. От материнских слов в груди что-то отпустило — он и сам не заметил, как сильно давила на него чужая насмешка.
Из дома, хлопнув дверью, выскочила младшая сестра — двенадцатилетняя Ника, босоногая, с растрёпанной косой и любопытством, которое перевешивало все правила приличия.
— Ой!
Она подскочила ближе и застыла, замерев от восторга. Глаза у неё стали круглыми, как блюдца.
— Можно потрогать?
Зверёк неожиданно сам потянулся к ней носом — маленьким, влажным, блестящим. Ника взвизгнула от радости и осторожно коснулась его шёрстки кончиками пальцев.
— Он тёплый! И мягкий! Как кролик, только уши другие! Ой, а хвост какой пушистый!
Зверёк терпеливо позволил себя гладить, а потом, видимо решив, что знакомство состоялось, снова зевнул и уткнулся Льву в ладонь.
— Хоть кто-то сегодня доволен, — буркнул Лев, но в голосе у него не было раздражения. Только усталость и что-то похожее на благодарность.
---
За ужином разговор всё равно вернулся к церемонии.
На столе дымилась густая похлёбка из корнеплодов с копчёным мясом — простой ужин семьи, живущей своим трудом. Тилан ел молча, обстоятельно, иногда отламывал куски чёрного хлеба и бросал их прямо в похлёбку, чтобы размокали. Марта сидела напротив, подперев щёку рукой, и задумчиво смотрела на сына. Ника болтала без умолку, пересказывая слухи с площади — она успела услышать их все, пока ждала брата.
Марта спросила:
— Академия прислала какие-нибудь бумаги? Или хотя бы рекомендации?
— Только регистрационную пластину.
Лев полез в карман куртки и вытащил матовый прямоугольник из горного хрусталя. Тот был прохладным на ощупь и слегка светился изнутри — так всегда бывало с активными артефактами.
Ника тут же подсела ближе, чтобы заглянуть. На поверхности пластины висели светящиеся строки:
Контрактор: Лев Корин.
Зверь: не определён.
Вид: неизвестен.
Ранг: не определён.
Статус: контракт подтверждён.
Ника прыснула.
— Они даже не знают, кто это! «Не определён, неизвестен, ошибка»… Может, им надо просто лучше смотреть?
— Видимо, не могут, — ответил Лев, убирая пластину обратно. — Или не хотят. Какая разница?
Он не стал рассказывать про серебристые окна и безликий голос в голове. Что-то подсказывало — пока лучше держать это при себе. Не потому, что он не доверял семье. А потому, что не мог объяснить даже самому себе. Скажешь «у меня в голове загорелись слова» — и тебя примут за сумасшедшего. Или за того, кого коснулась какая-то тёмная магия Разломов. Ни того, ни другого ему не хотелось.
После ужина, когда сумерки сгустились и дом начал остывать, Лев поднялся на чердак.
Это было его любимое место во всём доме — маленькая каморка под самой крышей, куда вели скрипучие деревянные ступени. Здесь пахло старой древесной смолой, пылью и сушёными травами, которые мать развешивала под потолком. Через небольшое слуховое окно пробивались последние лучи заходящего солнца — оранжевые, почти красные. Под коньком крыши тихо ворковали голуби, укладываясь на ночь.
Лев посадил зверька на старый сундук, обитый потрескавшейся кожей. Тот сел, аккуратно обвив лапы хвостом, и замер, глядя на хозяина серебристыми, чуть светящимися в полутьме глазами.
Несколько секунд они просто смотрели друг на друга.
— Кто же ты такой? — спросил Лев шёпотом.
Ответа, разумеется, не последовало. Только уши зверька чуть качнулись, а глаза прищурились, словно он тоже об этом думал.
Лев вспомнил, что со зверем надо установить первый бытовой контакт. Так им рассказывали на подготовительных занятиях — предложить еду, воду, дать обнюхать руки. Он полез в карман и достал кусочек вяленого мяса, завёрнутый в тряпицу.
— Будешь?
Зверёк вежливо понюхал. Чихнул. И демонстративно отвернулся.
— Не любишь? Ладно.
Лев предложил хлеб — тот самый, чёрный, от которого он сам только что отрывал куски за ужином.
Снова отказ. Даже смотреть не стал.
— Яблоко? — Лев вытащил маленький плод, сорванный с той самой яблони. — Сладкое.
Никакой реакции. Зверёк подобрал лапки под себя и уставился в окно.
Лев вздохнул. Вспомнил, что мать всегда настаивала: любому зверю нужно молоко. Он поднялся, сбегал на кухню и вернулся с кружкой тёплого козьего молока. Поставил на сундук, не особо надеясь на успех.
И тут маленькое создание оживилось.
Мордочка повернулась к кружке. Ноздри дрогнули, втягивая запах. Зверёк поднялся на все четыре лапы, бесшумно подошёл, выгнул спину — и начал пить. Молоко исчезало удивительно аккуратно, почти без звука, только маленький розовый язычок мелькал у края кружки. Несколько капель остались на чёрной шёрстке вокруг пасти, и зверёк тут же слизнул их лапкой.
— Хоть что-то тебе нравится, — выдохнул Лев, чувствуя неожиданное облегчение.
Когда кружка опустела, зверёк сел обратно, облизнулся — и вдруг поднял переднюю лапу.
Тук.
Маленький коготь, острый и чёрный, легонько коснулся регистрационной пластины, которая лежала тут же, на сундуке.
Лев замер.
По матовому кристаллу пробежала едва заметная чёрная рябь — словно кто-то бросил камешек в тёмную воду. Строки на пластине на мгновение потускнели, а потом вспыхнули снова. Лев медленно, стараясь не делать резких движений, поднял пластину к окну, поближе к угасающему свету.
Строки изменились.
В самом низу, под статусом, появилась новая:
«Обнаружена совместимость.»
Больше ничего. Никаких пояснений, никаких цифр. Просто четыре слова, которые могли означать всё что угодно.
Лев почувствовал, как сердце начинает биться чаще. Совместимость? С ним? Или с самим зверем? Кто это написал — Академия? Или…
Он осторожно коснулся надписи пальцем.
В тот же миг прямо перед глазами развернулось уже знакомое окно из тонких серебристых линий. Такое же, как после церемонии, но теперь строк в нём было больше:
[Система зверя активна.]
[Первичная синхронизация: 1%.]
[Внимание.]
[Носитель ожидает первое имя.]
Под текстом медленно мерцала пустая строка — приглашение ввести ответ. Строка пульсировала мягким серебристым светом, как уголёк, который вот-вот раздуют в пламя.
Лев сглотнул ком в горле.
— Так ты всё-таки существуешь… — прошептал он, глядя не столько на строки, сколько сквозь них — на зверька, сидящего напротив.
Окно не исчезло. Наоборот, оно словно ждало решения. И маленький чёрный зверёк, будто понимая важность момента, сидел совершенно неподвижно. Но сейчас, в угасающем свете заката, в его серебристых глазах отражались последние лучи солнца — оранжевые, с золотыми краями, и от этого казалось, будто внутри радужки тлеют крохотные, едва заметные искорки.
Уголёк из кузнечного горна. Маленький, почти потухший, весь в чёрной золе — но если поднести к нему сухую щепку и раздуть меха, он вспыхнет. Сначала слабо, потом сильнее. А потом сможет расплавить металл.
Льву вдруг пришло это сравнение, простое и естественное, как дыхание. Он смотрел на чёрную шёрстку с едва заметным угольным отливом, на серебряные глаза, на острые уши — и имя само сложилось в голове.
Он тихо улыбнулся — впервые за весь этот бесконечный день по-настоящему.
— Кажется… я придумал, — прошептал он.
Он открыл рот, чтобы произнести имя вслух, впервые соединив звук и смысл, человека и зверя — и в этот самый миг со двора донёсся оглушительный грохот.
Кто-то яростно колотил в калитку. Даже не колотил — молотил кулаком или рукоятью меча, так, что щеколда жалобно зазвенела.
— КОРИНЫ! — раздался хриплый, властный мужской голос, перекрывающий вечернюю тишину. — Открывайте немедленно!
Лев вздрогнул. Окно системы погасло мгновенно, будто его и не было. Зверёк на сундуке насторожился — уши встали торчком, хвост напрягся, шерсть на загривке едва заметно приподнялась.
Внизу уже раздавались тяжёлые шаги отца — Тилан, судя по звуку, шёл открывать.
Лев бросился к слуховому окну, осторожно выглянул, прячась за косяком.
У ворот стояли трое всадников в тёмных дорожных плащах, покрытых пылью. Лошади под ними были не простые — высокие, чёрные, с красноватым отливом в глазах, слишком спокойные для обычных животных. На груди у каждого всадника поблёскивал серебряный знак — круг с отпечатком звериной лапы, символ Академии Контракторов.
А рядом с ними, переминаясь с ноги на ногу, стоял тот самый седой чиновник, который ещё несколько часов назад проводил церемонию.
Старик больше не выглядел спокойным и усталым, как на площади. Теперь он заметно нервничал: то одёргивал манжету, то потирал ладони, то бросал короткие, тревожные взгляды на дом.
И — Лев отчётливо это видел — чиновник смотрел не на дверь, не на отца, выходящего во двор. Он смотрел выше, прямо на чердачное окно.
На зверька, сидевшего за спиной Льва на старом кожаном сундуке.
— Именем Академии, — снова прогремел тот же голос, — приказываю открыть и предъявить контрактное существо для проверки!
Лев отшатнулся от окна и прижался спиной к стене. Сердце колотилось где-то в горле. Зверёк спрыгнул с сундука и беззвучно оказался рядом, прижавшись к его ноге.
— Что происходит? — прошептал Лев, глядя в серебристые глаза.
Зверёк, разумеется, не ответил. Но кончик его хвоста дёрнулся из стороны в сторону — а потом замер, словно принимая решение.
Снизу, со двора, донёсся спокойный голос отца:
— У нас нет причин не открывать. Но я хотел бы знать, в чём дело. Мой сын прошёл церемонию законно.
— Вот это мы и проверим, — отозвался всадник. В его голосе не было угрозы. Была стальная, ледяная уверенность. И ещё — что-то похожее на скрытый страх.