Перваяп и последняя глава
— И тебя с наступающим, Ирочка. Счастья и здоровья, и чтоб твой 9 «Д» себя вёл нормально в третьей четверти.
—Екатерина Степановна, вы же знаете, что «нормально» — это идеальное. Без сучка без задоренки. А они у меня ребята буйные. Такой термин к ним просто не подходит!
— Уж понятно. Вон как они мне жизнь попортили, -показывает шрам на тыльной стороне правой руки -, до твоего прихода сюда. Ты их хоть воспитываешь , — мягко улыбнулась Екатерина Степановна.
Учительница лишь расплылась в дурацкой улыбке и вышла на улицу. В лицо сразу ударил холодный ветер и большие липкие хлопья снега, которые начинали нарочито прилипать ко всему, чего касались. Ирина Николаевна съёжилась, засунув голову поглубже в шарф и поправив свой рюкзак за спину, поспешила побыстрее в дом, в тепло.
Дойдя до небольшого деревянного домика, она отворила калитку, отстучала об ступеньки ботинки, полные прилипшего снега, и открыла дверь. Навстречу дунул запах мандаринов, ёлки и ещё чего-то тёплого и сдобного.
— Привет, любимый! Это ты что-то стряпаешь? — спросила она, снимая с себя уличную одежду.
— Да, — из кухни показался грозный мужчина с ярко выраженными мышцами и длинными волосами, которые были собраны в небрежный пучок. На нём был фартук с надписью «Я тут королева» и пушистые штаны в горошек. На ногах красовались удобные мягкие тапочки в виде лапок кошки.
— Как вкусно пахнет! К Новому году готовишься?
Она подошла ближе и, встав на носочки, поцеловала его. Он ответил тем же, коротко и посемейному.
— Нет, конечно же. Я же его не праздную, ты знаешь. Забыла из-за своей работы? Ты слишком много работаешь. Отдохни на выходных, — сказал он, и Ирина потупила взгляд.
Тогда он взял её на руки и понёс.
— И куда это меня несёшь, Евгений Евгеньевич? — язвительно спросила она.
— Туда, куда надо тебе сейчас. В комнату. Никакой работы.
— Но отчёты нужно сделать, а то директор меня по головке, — она постучала по своей голове, — не погладит.
— Только отчёты. И больше ничего. Услышала, Ирина Федосеева?
— Да, Евгений Федосеев.
Он внёс её в большую, почти пустую комнату, где ничто не напоминало о празднике, усадил в кресло, дал ноутбук и удалился на кухню. Ирина надела очки в чёрной оправе и погрузилась в работу. Работала она долго, цокая языком и выкрикивая: «Да чтоб её!», «Почему ты виснешь, предатель! Отомри!» , «Работай Барсик, работай ради всего хорошего». Часы пролетели незаметно.
Поздно вечером к ней подошёл муж. Нагнулся, посмотрел на экран, цокнул языком и, поцеловав в щёку, ушёл спать. А она, спустя ещё полчаса, вздохнула и решила: «Надо перекурить!». Накинув поверх домашней одежды большой свитер, она заварила чай и вышла на задний двор.
Было тихо и холодно. Она пошарила по карманам — и на лице отразился беззвучный ужас. Вейп пропал! Она ринулась назад и в прихожей увидела маленького, сморщенного человечка. Тот вертел потерянный вейп в руках, а из его кончика выходили не клубы пара, а крошечные, искрящиеся завитушки — то ли иней, то ли буквы невидимого алфавита.
— Дядюшка домовой! Моё это. Дай.
— Твоё-не твоё, — бубнил домовой, — мысли твои здесь застревают, замерзают… Вредная штуковина. Мыслями не разбрасывайся!
— Я взрослая тётя, давай! — Ирина протянула руку
— Может, лучше не надо?
Ирина, тяжко вздохнув, залила новую порцию кофе и с чашкой в руках вышла на крыльцо. И замерла.
На балконе столпились. Съёжившиеся домовые с бородами из паутины, зелёные кикиморки, с которых капали сосульки, и несколько водяных, отражавшихся в этих каплях. Все они молча смотрели на неё.
Девушка опустилась на ступеньку, сделала глоток обжигающего кофе и сказала:
— Ну что, мои хорошие. Расскажу я вам, почему в моём доме даже маленькой ёлочки нет.
Она рассказала им историю. Историю о мальчике, чьё письмо Деду Морозу перехватила и съела злобная кикимора по имени Ки-ки. О самом сладком новогоднем счастье, которое она украла, и о взрослом мужчине, который с тех пор перестал верить в чудо.
— …И вот так он и остался без счастья. А я без праздника.
Нечисть погрустнела. Самый старый домовой хрустнул суставами и просипел:
— Ки-ки… Мы её помним. Пахла пустыми консервными банками. Она не воровала счастье, глупая. Она им питалась. А без него она и есть — пустая банка, что гремит по ночам. Мы-то другое дело.
Ирина приподняла бровь.
— Мы — нечисть домашняя, — будто оправдываясь, продолжил домовой. — Мы питаемся от крошек уюта, от тёплых разговоров, от вот этих твоих историй. От них в углах пахнет не сыростью, а чем-то давним , хорошим. Мы и пришли — историй нахлебаться. А тут он, твой каменный муж, целый склад несбыточного счастья запечатал! Так нельзя. Либо он его выпускает праздновать, либо мы его… освободим! У нас опыт есть.
Это был не совет. Это был ультиматум.
Нежить махнула рукой — и дверь сама распахнулась. Вся ватага ввалилась в дом, принявшись тихо, но деловито обхаживаться. Где-то бурча под нос «ну как так можно!». Ирина сидела в кресле и пыталась понять, что же она наделала.
Спустя недолгое время в комнату влетел Евгений. На его мощном плече восседал, как попугай, боровичок и тыкал ему веточкой в висок.
— Ира! — выдохнул он, и глаза его были по-детски огромны. — Они… они существуют! И они говорят, что я… что у меня…
Он не мог выговорить слово «счастье». За ним семенила кикиморка, вытирая мокрой лапкой его следы. Он взял Ирину за руку и повёл в гостиную.
Там уже вовсю кипела работа. Два домовых сидели в кресле и, перешёптываясь ,доделывали отчёты Ирины. Лешие, шурша корой, протянули с балкона ветви, и те, обвив проём, засверкали гирляндой. Домовые, дружно дунув в одну точку на стене, выдули из обоев узор — то ли снежинки, то ли древние обереги. А кикиморки, синхронно чихнув, наполнили воздух самой сутью мандариновой корочки, ёлочной смолы и ожидания. В центре стояла ёлка. Настоящая. И пахло. Всеми.
Евгений подошёл к жене, которая смотрела на это с тихим счастливым ужасом.
— Спасибо, что верила в меня, — сказал он тихо ,глядя на искрящуюся гирлянду в руках лешего. — Я думал, это всё — глупости для детей. А оно… настоящее. Просто нужно было, чтобы кто-то показал.
Они обнялись, и в этом объятии растаяла вся усталость года. Вся свора нежити молча наблюдала за этим и лишь улыбалась, впитывая рождающееся здесь и сейчас счастье, такое сладкое и сытное.
А за окном, как будто дожидаясь этой минуты, начал падать тот самый нынешний снег — первый снег их общего, нового года. Не липкий и тяжелый, как утром, а пушистый, светлый и без конца.