Глава 1. Кот, раскладушка и другие приобретения

За четырнадцать дней до свадьбы моей сестры я лишилась работы. За тринадцать — квартиры. За двенадцать — последних остатков репутации взрослого самостоятельного человека, потому что переехала к сестре на раскладушку и в первый же вечер сломала эту раскладушку.

Мне двадцать восемь. Я держалась молодцом.

— Ась, ты только маме не говори, — сказала Катя, глядя, как я собираю с пола детали конструкции, которая ещё утром считалась спальным местом. — Она расстроится.

— Про раскладушку?

— Про всё.

Справедливо.

Начну с работы, потому что там всё было быстрее всего. Я четыре года работала в бюро, которое занималось внутренней отделкой офисов, и в понедельник наш директор собрал отдел и сказал, что компания уходит в новую фазу развития. Новая фаза развития выглядела как увольнение шести человек и покупка директором машины цвета «мокрый асфальт». Я задала ровно один вопрос. Вопрос был хороший, я до сих пор им горжусь, но пересказывать его в приличном тексте не буду.

Квартира ушла следом, потому что хозяйка позвонила и голосом человека, который сообщает о смерти близкого, сказала, что квартиру продают: «Асенька, вы такая аккуратная жиличка, я вам две недели даю».

Две недели. Ровно до свадьбы. Вселенная у нас работает с чувством композиции.

Кота я, если честно, приобрела сама. Это единственный пункт списка, где виновата не судьба.

Он сидел у мусорных баков, рыжий, размером с небольшой чемодан, и смотрел на меня так, как смотрит охранник элитного посёлка на человека без пропуска. Я подумала: бедное животное. Я подумала: он же замёрзнет. Я протянула руку.

Через сорок минут я сидела в травмпункте, а рыжий сидел в переноске, взятой напрокат у соседки, и вылизывал лапу с видом человека, выполнившего служебный долг.

Назвала я его Барон. Барон меня ненавидит. Не «кот вообще недоверчив к людям», а именно — персонально меня. Катю он любит. Пашу, Катиного жениха, терпит. Курьера, который привозит еду, встречает в прихожей как родного. Меня Барон ждёт за углом.

Итак, за двенадцать дней до свадьбы у меня были: кот, сломанная раскладушка, две сумки вещей и обязанность пятьдесят раз в день делать вид, что у меня всё прекрасно.

Это тоже важный пункт. Дело в том, что Катя выходит замуж не просто так, а с размахом. У Паши большая семья, у большой семьи большие ожидания, и в эти ожидания входит в том числе сестра невесты — свидетельница, помощница и лицо стороны.

— Ты только не рассказывай там про работу, — попросила Катя. — Их мама очень... впечатлительная.

— То есть если она спросит, чем я занимаюсь, я скажу...

— Что ты в творческом поиске.

— Кать, творческий поиск — это когда денег нет, но ты художник. А когда денег нет и ты не художник, это называется по-другому.

— Ася.

— Молчу. Я в творческом поиске. Я вся такая в творческом поиске, что аж раскладушка треснула.

Так вот. Про деверя.

Деверь — это, если кто забыл, брат мужа. Пашиного брата зовут Артём, ему тридцать три, он работает в чём-то, что связано с логистикой, и первое, что он мне сказал при знакомстве, было:

— Вы, наверное, Ася. Мне про вас рассказывали.

— Что-нибудь хорошее?

— Ничего конкретного, — ответил он. — Но с интонацией.

И вот тут выяснилось, что у меня есть особенность, о которой я до тридцати лет не подозревала: в присутствии этого человека я теряю способность молчать. Полностью. Как будто кто-то выдёргивает предохранитель.

Обычно я нормальный человек. Я умею вести светские беседы, я умею говорить «как интересно» тётушкам, которые рассказывают про рассаду. Но стоит Артёму оказаться в радиусе трёх метров, и из меня начинает валить всё подряд.

Свадебное агентство. Мы вчетвером сидим в переговорной, менеджер по имени Виолетта показывает нам концепции.

— Мы предлагаем эстетику «нежный минимализм», — говорит Виолетта. — Пыльная роза, эвкалипт, свечи.

— А сколько свечей? — спрашивает Катя.

— Сто двадцать.

— На сто двадцать свечей нужен человек с огнетушителем, — говорю я. — Отдельная штатная единица. Он будет стоять в углу в костюме цвета пыльной розы и держать огнетушитель, обёрнутый эвкалиптом.

Тишина. Катя закрывает глаза. Виолетта делает пометку в блокноте — я почти уверена, что это пометка про меня.

А Артём напротив меня очень медленно и очень серьёзно кивает и говорит:

— Согласен. Иначе загорится арка.

— Арка не загорится, — говорит Виолетта.

— Всё горит, — говорит Артём. — Вопрос времени и сквозняка.

И вот тут я поняла: он тоже делает вид. Он весь этот процесс, все эти шестьдесят гостей, пыльную розу и эвкалипт держит ровно на том же честном слове, что и я.

Дальше было хуже, потому что дальше нам стали поручать дела вместе.

Это Катя, я знаю. Это её почерк. «Ась, съезди с Артёмом за бонбоньерками, у меня примерка». «Ась, помоги Артёму забрать арку, у него машина». «Ась, ты же всё равно свободна».

Я свободна, да. Я в творческом поиске.

За четыре дня мы с ним успели:

— забрать арку, которая не влезла в машину, и везти её, торча из багажника, с привязанной красной тряпкой, причём тряпкой была моя единственная приличная блузка;

— поругаться из-за того, класть ли в бонбоньерки миндаль (я за, он против, победил миндаль, потому что я купила его молча);

— отвезти Пашину бабушку к врачу, и бабушка всю дорогу спрашивала, когда уже мы с Артёмом определимся, потому что «годы идут»;

— провести сорок минут в очереди на почте, где он сказал, что у меня «лицо человека, который считает, сколько тут можно было бы всего сделать», а я сказала, что у него лицо человека, который в детстве раскладывал карандаши по длине, и он не стал спорить, и мне почему-то стало не по себе.

Ещё Барон.

Барона я привезла в квартиру Кати вместе с сумками и извинениями. Первую неделю он жил под ванной и выходил только ночью. Вторую неделю освоил квартиру, установил в ней порядок и назначил меня главным нарушителем.

Список того, что Барон сделал за десять дней:

— уронил с подоконника цветок, который Катина свекровь подарила на новоселье;

— пометил мою сумку, но не Катину;

— съел кусок фаты. Не всю фату. Кусок. Как дегустатор;

— научился открывать лапой дверь в ванную ровно в тот момент, когда я в ней нахожусь;

— сел на список гостей и не вставал два часа, а когда встал, списка уже как бы не было.

За всё это, разумеется, отвечала я. Не Барон. Барон — животное, что с него взять. Ася — взрослая женщина, которая притащила в чужой дом это вот.

— Я его отдам, — сказала я Кате на девятый день.

— Куда?

— В хорошие руки.

— Ась, — сказала сестра осторожно, — у него на морде написано, что он в руки не пойдёт. Он в руки только зубами.

И вот наступила ночь со вторника на среду, за девять дней до свадьбы.

Днём была репетиция. Репетиция прошла так: Катя плакала (хорошо), свекровь плакала (непонятно), Паша забыл слова, а я, когда меня попросили сказать пару слов для тренировки, сказала пару слов, и половина зала засмеялась, а вторая половина посмотрела на первую с осуждением. Артём был во второй половине, но смеялся громче всех, и мне это почему-то было важно, и вот это уже совсем никуда не годилось.

Вечером я легла на починенную раскладушку и честно попыталась уснуть.

В два часа ночи я поняла, что не усну, потому что в голове крутился список: работа, квартира, деньги на подарок, тридцать три несделанных дела и один человек, который смеялся громче всех.

В три часа ночи я встала попить воды.

В три пятнадцать я обнаружила, что Барон сидит на кухонном шкафу.

Не на подоконнике. Не на холодильнике. На шкафу — том самом, высоком, до потолка, куда Катя убирает праздничную посуду и на котором в данный момент стояла коробка с сюрпризом для гостей, который делали три недели и который нельзя было даже трогать.

Барон сидел рядом с коробкой. Одна лапа лежала на крышке.

Он смотрел на меня. Я смотрела на него. В его жёлтых глазах читалось: «Ну». Просто «ну». Ничего больше.

— Не смей, — прошептала я.

Барон подвинул лапу на сантиметр.

Я подтащила табуретку. Табуретка была та самая, из икеи, на которой Катя стояла, когда вешала шторы, и которая с тех пор стояла с расшатанной ногой и надписью маркером «НЕ ВСТАВАТЬ».

Я встала.

Я дотянулась до коробки кончиками пальцев. Барон посмотрел на мои пальцы с выражением гурмана, которому принесли меню.

И в этот момент на кухне зажёгся свет.

— Так, — сказал от двери Артём. — Спокойно.

Он был в футболке и трениках, с полотенцем на плече, и я вспомнила — с той особой ясностью, которая приходит только когда ты стоишь ночью на табуретке в старой пижаме с оленями, — что его положили ночевать здесь, потому что завтра рано ехать за костюмами.

— Я не ворую, — сказала я.

— Я вижу.

— Я спасаю сюрприз.

— Я вижу, — повторил он, подходя. Взялся за табуретку обеими руками, придержал. — Ася, а ты в курсе, что тут написано «не вставать»?

— Я это написала.

— Логично.

Барон переступил лапами и мурлыкнул. Мурлыкнул, гад. Впервые за десять дней.

— Он тебя ненавидит? — спросил Артём снизу.

— Персонально.

— За что?

— Если бы я знала, я бы это исправила и спала бы по ночам.

Артём поднял голову. Свет от лампы падал ему на лицо, и он был совсем не такой, как днём при шестидесяти гостях: помятый, небритый, с тем спокойным выражением, которое бывает у людей в четыре утра, когда врать уже лень.

— Ты вообще спишь? — спросил он.

— По праздникам.

— Ася.

— Что?

— Ты катастрофа, — сказал он.

Я открыла рот, чтобы ответить. У меня было отличное, просто прекрасное, отточенное годами ответное хамство.

А потом он добавил, глядя не на меня, а куда-то в район моих ключиц, и голос у него был ровно на полтона ниже, чем нужно для дружеской перепалки:

— Слезай. Я сам его сниму.

И полез на табуретку с надписью «НЕ ВСТАВАТЬ».