Глава 1. Падение с потолка и другие внеплановые расходы

В пятницу, в девятнадцать сорок, я закрыла квартальный отчет. Сохранила, выгрузила, отправила, получила от главбуха сухое «принято» – и это, если честно, был лучший момент моей жизни за последние три месяца.

У меня был план. У меня был великий план, выстраданный, как амортизация основных средств. Диван. Плед. Четыре серии подряд, а если пойдет – то шесть. Коробка с роллами, которую я заказала еще из офиса, чтобы курьер приехал ровно к моему возвращению, потому что я все-таки бухгалтер и умею планировать потоки.

Роллы приехали. Я поставила коробку на стол и наклонилась, чтобы стянуть ботинки.

Именно в этот момент пол в моей прихожей решил, что он больше не пол.

Я даже не успела испугаться. Просто перестала чувствовать опору – так бывает, когда во сне оступаешься на лестнице и дергаешься всем телом. Только я не проснулась. Меня протащило сквозь холодное и звенящее, будто я нырнула в прорубь и одновременно попала под линию электропередачи, а потом свет с одной стороны исчез, и появился с другой, теплый и желтый.

И я поняла две вещи.

Первая: я падаю.

Вторая: я падаю не в своей прихожей.

Потолок, из которого я вывалилась, был шагах в шести надо мной, и он был расписан золотом. Ни в одной прихожей нашего дома потолок золотом не расписан, у нас там натяжной, а в углу пятно от соседей сверху.

Внизу подо мной была кровать. Огромная, черная, застеленная чем-то тяжелым и винным, размером примерно с мою кухню и половину коридора.

На кровати лежал мужчина.

Я успела подумать: «Извините».

А потом я в него врезалась.

Дальнейшее я помню фрагментами, как помнят выездную проверку. Треск. Чужой выдох, короткий и злой, будто из человека выбили половину легкого. Мой локоть, попавший куда-то, куда локтю попадать не следует. Моя сумка, которая летела следом и приземлилась мне же на голову. И запах – горячий камень, дым и что-то дорогое, вроде дорогого мужского парфюма, если бы парфюм делали из пепла.

Я лежала лицом вниз, поперек кого-то очень твердого, и не двигалась. Ботинок у меня был на одной ноге. Второй, судя по звуку, улетел куда-то в темноту и там что-то опрокинул.

– Слезь, – сказал подо мной голос.

Голос был низкий, спокойный и совершенно нечеловеческий по температуре. Так говорит налоговая, когда уже все решила.

– Секунду, – сказала я в подушку. – Мне надо понять, целы ли у меня ребра.

– Твои ребра – не моя забота.

– Зато мои ребра – моя, – сказала я и приподнялась на локтях.

Лучше бы я этого не делала.

Подо мной, вдавленный в собственную кровать, лежал самый красивый мужчина из всех, кого я видела вне рекламы часов. Черные волосы, наполовину собранные, теперь безнадежно растрепанные моим падением. Узкое лицо, острые скулы. По правой щеке от подбородка к виску шла тонкая линия темной чешуи, и она блестела, как мокрый асфальт.

А глаза у него были золотые. С вертикальным зрачком. И этот зрачок сейчас сузился в щелку.

– Ага, – сказала я. – Понятно.

– Что тебе понятно?

– Что я не в Химках.

Дверь распахнулась. В комнату влетели четверо: трое в черном с чем-то длинным и острым и один в сером, лысый, с ужасом на лице. Все четверо увидели картину – меня, сидящую верхом на их господине, в одном ботинке, с сумкой на плече – и все четверо застыли.

Лысый пришел в себя первым.

– Мой лорд, – прохрипел он. – Она... она прошла сквозь охранный контур.

– Я заметил, – сказал лорд.

– Это невозможно.

– Я заметил и это.

Он сел. Точнее, он поднялся из-под меня одним движением, легко, как поднимаются с пола после отжимания, и я оказалась сидящей на краю кровати, а он – стоящим напротив, в двух шагах, в черной рубашке, наполовину расстегнутой, и с выражением лица, от которого у меня сработал старый рабочий инстинкт: молчи и не подписывай ничего.

За его спиной по стене прошла тень. Большая. Не его. Она шевельнулась и сложилась, и я очень отчетливо поняла, что у тени есть крыло.

– Как тебя зовут? – спросил он.

– Алина, – сказала я. – Алина Сергеевна Ковалева. У вас есть телефон?

– Что?

– Телефон. Или как это у вас называется. Мне надо позвонить и предупредить, что я задержусь.

Один из черных издал звук, будто подавился.

Лорд наклонил голову. Совсем чуть-чуть, как наклоняет голову большая птица, которая увидела на асфальте что-то маленькое и шевелящееся.

– Ты знаешь, кто я? – спросил он.

– Нет.

– Я Каэн из Пепельного Крыла.

– Очень приятно, – сказала я. – Алина из Северного Бутова.

Лысый закрыл лицо руками.

Дальше было плохо. Не страшно – именно плохо, как бывает плохо в очереди, где ты стоишь два часа, а потом выясняется, что ты стоял не туда. Меня отвели в соседний зал, посадили на стул с высокой спинкой и минут двадцать разглядывали. Лысый (его звали мастер Дрен, и он оказался кем-то вроде их главного по магии, то есть, по моей внутренней классификации, айтишником) ходил вокруг с зеркалом на цепочке и что-то бормотал. Трое в черном стояли у стены и очень старались не смотреть на мои ноги в колготках. Ботинок мне так и не вернули.

А Каэн сидел напротив и молчал.

Молчал он, надо признать, впечатляюще. У нас в отделе был директор, который умел так молчать, что люди сами признавались в недостачах. Но директор хотя бы не светился изнутри.

Потому что этот светился. Не весь – по контуру. Когда он менял позу, вдоль его плеч на секунду проступала тонкая золотая линия, будто под кожей у него была раскаленная проволока.

– Мастер Дрен, – сказал он наконец. – Ну?

– Она человек, мой лорд.

– Это я вижу.

– Она человек не отсюда.

– Это я тоже вижу. Дрен, я плачу тебе не за то, чтобы ты подтверждал очевидное.

Дрен вздохнул и повернул зеркало ко мне. В зеркале не было моего отражения. В зеркале был мой силуэт, залитый ровным оранжевым, как лава.

– Она горит, – сказал Дрен тихо.

– В смысле? – не выдержала я.

– В прямом. У нас магия питается не кровью и не словами, госпожа Алина. Она питается тем, что человек чувствует. Радость дает мало. Страх дает много, но грязно. А вот злость... – Он смущенно кашлянул. – Простите, но вы сейчас злитесь так, что у меня зеркало греется.

– Я не злюсь, – сказала я.

Свеча на столе выстрелила пламенем в ладонь высотой.

– Я немного злюсь, – поправилась я.

Каэн наклонился вперед. Впервые за весь вечер на его лице появилось что-то, кроме льда. Он был заинтересован. Так интересуется кот пакетом, в котором что-то шуршит.

– Еще раз, – сказал он.

– Что «еще раз»?

– Разозлись.

– Я вам что, розетка?

Свеча погасла совсем, а по потолку прошла волна теплого света, и с полки упала какая-то ваза. Все, включая троих в черном, посмотрели на вазу. Потом на меня.

– Прекрасно, – сказал Каэн.

– Ничего прекрасного. Я хочу домой. У меня там роллы.

– Роллы?

– Еда. Двадцать четыре штуки. С лососем. Я их заказала, я за них заплатила, они лежат на моем столе и остывают, и я, если вы позволите, вернусь и их съем.

Он встал и пошел ко мне. Он не торопился. Он вообще, кажется, никуда никогда не торопился, и это бесило отдельно.

Остановился он вплотную. Слишком вплотную – так, что мне пришлось задрать голову. От него шло тепло, ровное и сухое, как от печки, и это было настолько приятно, что я разозлилась еще сильнее, уже на себя.

За его плечом медленно, лениво развернулось крыло. Огромное, темное, с золотой каймой по краю перепонки, и оно совершенно спокойно легло на пол рядом со мной, накрыв половину зала, стул, часть стены и мою сумку.

– Ты не устоишь, человечка, – сказал он сверху.

Я посмотрела на него. Потом на сумку под крылом. Потом снова на него.

– Я и не стою, – сказала я. – Я сижу. Уберите, пожалуйста, крыло с моей сумки.

В зале стало очень тихо.

Один из троих в черном очень медленно, очень осторожно начал отходить к двери, как отходят из комнаты, где вот-вот что-то взорвется.

Каэн смотрел на меня сверху вниз, и золото в его глазах медленно, по капле, разгоралось. У меня по спине пошли мурашки, и я честно не поняла, от страха или нет, и это тоже меня разозлило.

Крыло он убрал.

Сложил аккуратно, будто закрыл зонт, и отступил на шаг.

– Дрен, – сказал он, не оборачиваясь. – Открой ей обратный проход.

– Не могу, мой лорд.

– Почему?

– Потому что проход не мой. – Дрен подошел к столу и положил на него длинный свиток, свернутый в трубку и запечатанный черной каплей воска с оттиском крыла. – Я нашел это в приемной час назад. Оно пришло само.

Каэн сломал печать одним движением. Развернул. Прочитал.

Я никогда не видела, чтобы человек так менялся в лице, не меняясь в лице. Он не нахмурился, не побледнел. Просто на секунду вокруг него погас весь свет, и все свечи в зале погасли вместе с ним, а потом зажглись снова.

– Что там? – спросила я.

Он не ответил.

– Что. Там.

Он развернул свиток ко мне.

Я не знала их языка, но цифры были знакомые, и подпись внизу тоже была знакомая. Слишком знакомая. Я ставила ее тысячи раз – на актах, на счетах-фактурах, на согласиях об обработке персональных данных.

Это была моя подпись. Мой размашистый росчерк с петлей, которую я придумала в институте, чтобы никто не подделал.

– Это заказ, – сказал Дрен очень тихо. – Оформлен по всем правилам. Одна человеческая женщина, доставка в личные покои лорда Пепельного Крыла, срок исполнения – сегодня. Оплачено полностью.

– Кем оплачено? – спросил Каэн.

Дрен посмотрел на меня. И я поняла, что он сейчас скажет, за полсекунды до того, как он это сказал, и от этого мне стало по-настоящему холодно – впервые за весь вечер.

– Ею, мой лорд. Три дня назад.

Я открыла рот. Закрыла. Посмотрела на свою подпись, на дату, на аккуратную петлю в конце.

Три дня назад я весь день сводила счет шестьдесят второй и никаких драконов не заказывала.

– Дракон, – сказала я в наступившей тишине, – я вас не заказывала.

– Знаю, – сказал Каэн, и голос у него был чужой. – В том-то и беда. Я вас, госпожа Ковалева, тоже.