Кот наступил на руну

Я не хотела.

Это, если коротко, всё, что можно сказать про мою жизнь за последние двенадцать минут. Именно эта фраза была написана у меня на футболке — белым по чёрному, крупно, с расчётом на то, что её никто, кроме меня и стиральной машины, не прочитает. Футболку мне подарили на работе. Коллеги считали, что это смешно.

Коллеги были правы. Просто им не хватило воображения представить себе аудиторию.

Потому что сейчас эту надпись читали примерно триста человек одновременно, и ни один из них не улыбался.

Начну с начала. С начала — это со дивана.

Я работаю оператором поддержки. Седьмой год. Отвечаю людям, которым не привезли смеситель, привезли не тот смеситель или привезли тот, но без гайки. За семь лет я научилась двум вещам: печатать быстрее, чем думать, и произносить фразу «я вас понимаю, давайте разберёмся» тем ровным голосом, каким разговаривают с человеком, стоящим на подоконнике.

В ту ночь я закрыла смену в час сорок. Сняла джинсы, натянула клетчатые пижамные штаны, легла на диван поверх покрывала — потому что дойти до кровати было уже подвигом, а я на подвиги не подписывалась. Тапки скинула. Один слетел куда-то под стол. Второй остался на ноге. Розовый. С зайкой. Уши у зайки я подшивала два раза.

Телефон я держала в руке. Как всегда. Четыре процента, как всегда.

И вот на этом заканчивается часть, в которой я что-то контролировала.

Дальше было ощущение, будто меня взяли за грудину и потянули вверх. Не больно. Мерзко. Как когда лифт трогается слишком резко, только лифтом была я. Свет за закрытыми глазами стал сначала зелёным, потом белым, потом опять зелёным, и я подумала: всё, доработалась, вот оно, отслоение чего-нибудь.

А потом подо мной оказалось кресло.

Не мой диван. Кресло. Глубокое, с высокой спинкой, обитое бордовым бархатом, с золочёными подлокотниками, витыми, как леденцы. В такое кресло нельзя сесть случайно. В такое кресло сажают. Оно само по себе заявление.

Я открыла глаза.

Потолок был на высоте девятиэтажки и расписан драконами. Не милыми. Драконы на потолке занимались тем, чем обычно занимаются драконы: жгли что-то в нижнем левом углу композиции. Вниз от потолка шли колонны, от колонн — мраморная лестница с багровым ковром, а на лестнице и вокруг лестницы стояли люди в одежде, которую я видела только в исторических сериалах и только на массовке в третьем ряду.

Все они смотрели на меня.

Первая мысль была: я в чате. Вторая: у меня нет скрипта на эту ситуацию. Третья, самая честная: у меня четыре процента.

— Она, — сказал кто-то шёпотом. — Она.

— Не она, — сказал другой голос, ниже и очень уверенно. — Посмотри на неё.

Я посмотрела на себя. Пижамные штаны в красно-серую клетку. Футболка «Я не хотела». Один тапок-зайка на правой ноге. Левая нога — босая, и мрамор под ней был именно такой температуры, какой мрамор бывает в помещениях, где никто не платит за отопление сам.

Второй тапок остался дома. Под столом. Я поняла это сразу и почему-то расстроилась сильнее, чем всему остальному.

— Простите, — сказала я в зал. — Здравствуйте. Меня зовут Ника. Я могу узнать, куда я попала?

Голос вышел рабочий. Спокойный, тёплый, чуть выше обычного. Голос, которым я семь лет говорю «ваш вопрос очень важен для нас». Триста человек вздрогнули. Видимо, они ждали крика.

Из-за колонны выкатился старик.

Он был маленький, круглый, в лиловой мантии, расшитой звёздами настолько неаккуратно, что часть звёзд отвалилась и оставила по себе только нитяные пеньки. В руках он держал посох. Посохом он не колдовал, посохом он подпирался, и было видно, что это его основное применение.

— Магистр Ольбрехт, — представился он, тяжело дыша. — Придворный маг. Первый круг. Я вас вызвал.

— Отлично, — сказала я. — Тогда, пожалуйста, отзовите.

— Что?

— Отзовите заявку, — терпеливо повторила я. — Вы меня вызвали, значит, у вас есть форма, значит, есть и отмена. Я вернусь домой, а вы вызовете кого надо. Это же ошибка, да? Скажите, что это ошибка.

Магистр Ольбрехт открыл рот. Закрыл. Посмотрел на пол.

Я тоже посмотрела на пол.

И вот тут я увидела круг.

Он был начерчен мелом прямо на мраморе, метров пять в поперечнике, весь в значках, стрелочках, лучиках и каких-то очень старательных завитушках. По внутреннему обводу шла надпись. Крупная. Печатная. Я прочитала её и почувствовала, как во мне пробуждается что-то давнее и злое — то, что просыпается у любого человека, который семь лет читает чужие сообщения.

Надпись гласила: «ИЗ 21 В ВЕКА».

Я закрыла глаза. Открыла. Надпись не изменилась.

— Магистр, — сказала я. — Магистр, а тут ошибка.

— Где? — оскорбился он.

— Вот здесь. «Из двадцать один в века». Так не говорят. Надо «из двадцать первого века». Один падеж, магистр. Один.

В зале стало тихо. Совсем. Триста человек в шелках слушали, как оператор поддержки объясняет придворному магу первого круга правила согласования числительных.

— Это, — сказал Ольбрехт с достоинством, — сакральная формулировка.

— Это опечатка.

— Это высокий слог!

— Магистр, я семь лет читаю письма от людей, которые пишут «здравствуйте я хочу что бы вы вернули денег». Я знаю, как выглядит высокий слог, и это не он.

Кто-то в толпе хрюкнул и немедленно замаскировал это кашлем.

— И что, — спросила я, — по-вашему, должно было прийти из «в века»? Куда, простите, «в»? Внутрь века? Через век? Вы дырку прокололи не там, где хотели, и удивляетесь, что из неё вылезло не то.

Ольбрехт побагровел так, что звёзды на мантии стали не нужны.

— Из вашего мира, — процедил он, — должна была явиться Избранная. Воительница. Дева с холодным сердцем и горячей рукой, способная встать между империей и её концом. Так сказано в пророчестве.

— Ясно, — сказала я. — А явилась я.

— А явились вы.

— В одном тапке.

— В одном тапке, — согласился он с ненавистью.

Я откинулась на бархатную спинку. Кресло приняло меня, как принимает всё дорогое: вежливо и не по размеру.

— Хорошо, — сказала я. — Давайте разбираться. Первое: я не воительница. Я вообще не дева с холодным сердцем, у меня в холодном виде только руки, и то от кондиционера. Второе: у вас в круге орфографическая ошибка, и я почти уверена, что дело в ней. Третье…

Я не успела сказать третье.

Потому что от лестницы отделилась тень и пошла ко мне, и я, честно говоря, на секунду забыла всё, включая падежи.

Он был высокий. Он был в чёрном мундире с золотым шитьём по вороту и вдоль плеч, и шитьё было не для красоты, а вместо документа: даже я, человек без образования по геральдике, поняла, что столько золота на человеке означает, что этому человеку можно всё. Тёмные волосы. Тяжёлая челюсть. Глаза светлые, злые, внимательные.

Руки он держал скрещёнными на груди. Я потом узнала, что он их так держит всегда, и что при дворе по углу скрещения научились определять, кого сегодня повесят. Но в тот момент я просто подумала, что у мужика идеально сидит пиджак и абсолютно испорчено лицо.

— Ты не Избранная, — сказал он.

Не «здравствуйте». Не «кто вы». Сразу диагноз.

— Согласна, — сказала я.

Он сбился. На четверть секунды, но сбился.

— Что?

— Согласна, — повторила я. — Вы правы. Я не Избранная. Мы с вами полностью совпадаем в оценке ситуации, и это, кстати, редкость, обычно на этом этапе клиент со мной спорит.

— Клиент?

— Извините. Профессиональное.

Он изучал меня секунд пять. Как изучают пятно на скатерти, прикидывая, отойдёт или скатерть выбрасывать.

— Кассиан, — сказал он наконец. — Кронпринц. Ты в Аргеноне, в тронном зале, в двух шагах от места, где мой отец обедает людьми в переносном смысле и однажды сделал это в прямом. Ты пришла в час, когда империи обещали спасение. Я вижу перед собой женщину в шутовской рубахе и с одной обувью. Объясни мне, почему я не должен считать тебя подсылом.

— Потому что подсыл бы обулся, — сказала я.

Он моргнул.

— Серьёзно, — продолжила я. — Ваше высочество, включите логику. Если бы меня кто-то отправил вас убивать, меня бы одели. Дали бы платье, кинжал, легенду, второй тапок. Меня выдернули из сна. Я в том, в чём сплю. Это не диверсия, это авария.

— Кассиан, — сказал он.

— Что?

— При дворе меня называют «ваше высочество». Ты сказала это так, будто читаешь надпись на заборе. Не надо. Просто Кассиан.

— Хорошо, Кася.

Я до сих пор не знаю, зачем это сказала. Правда не знаю. Наверное, потому что было три часа ночи по моему внутреннему времени, я сидела босая на мраморе в чужом веке, и единственное оружие, которое у меня оставалось, было то, которым я пользуюсь на работе: сделать так, чтобы человек напротив на мгновение забыл, что он собирался кричать.

Сработало. Забыл.

В зале кто-то тихо, отчётливо сказал: «ой».

Кассиан очень медленно расцепил руки.

— Никогда, — сказал он, — больше так не делай.

— Хорошо, — сказала я. — А можно я сделаю ещё одну вещь, и потом уже буду примерной?

И, не дожидаясь ответа, подняла телефон и сфотографировала его.

Вспышка сработала. Я забыла её выключить — как всегда, как все, как человек, который в жизни ни разу не проверил настройки камеры.

Тронный зал Аргенона огласил звук, которого, судя по лицам, здесь не слышали никогда: триста человек одновременно вдохнули.

Гвардеец у колонны выхватил меч и уронил его. Дама в зелёном осела на подругу. Магистр Ольбрехт закричал: «Не смотрите в него! Не смотрите в чёрное зеркало!» — и закрылся посохом, что при его габаритах было чисто символическим жестом.

Кассиан не двинулся. Он стоял, пятно от вспышки медленно уползало у него из глаз, и он смотрел на телефон так, как смотрят на змею, которую надо не убить, а изучить.

— Что это, — сказал он.

— Телефон.

— Что он сделал.

— Ничего. — Я развернула экран к нему. — Смотрите. Это вы.

Он посмотрел. И вот тут я впервые увидела на этом лице что-то живое: он наклонился, чуть-чуть, буквально на палец, и в этом движении было столько чистого, детского, неприкрытого любопытства, что мне стало почти неловко.

— Это я, — сказал он.

— Это вы.

— Я плохо получился.

— Вы очень хорошо получились, — честно сказала я. — У вас просто выражение лица человека, который считает, сколько будет стоить меня повесить.

— Я и считал.

— Оно и вышло.

Он выпрямился. Лицо закрылось обратно, как захлопывают книгу, но что-то в нём уже сдвинулось на миллиметр, и я, семь лет проработавшая с людьми в состоянии ярости, этот миллиметр почувствовала. С ярости на интерес. С интереса можно работать.

— Ольбрехт, — сказал Кассиан, не оборачиваясь. — Отзови её.

— Не могу, ваше высочество.

— Почему?

Магистр помолчал.

— Потому что круг сработал не так, как начерчен, — сказал он тихо. — Ошибка была не в словах, ваше высочество. Ошибка была в круге.

— Я это и говорила, — вставила я.

— Замолчите, женщина!

— Молчу.

— Круг был идеален, — сказал Ольбрехт с отчаянием человека, который сам себе не верит. — Я чертил его девять дней. Я проверял его четырежды. И в последнюю минуту, ваше высочество, в самую последнюю минуту, когда я уже начал…

Он поднял посох и указал.

Все повернулись.

На краю круга, точно на одном из значков, сидел кот.

Рыжий. Огромный. Не толстый — плотный, как мешок с чем-то дорогим. Шерсть у него была цвета абрикосового варенья и лежала волнами. Морда круглая и до отвращения довольная. Глаза зелёные, огромные, ясные и абсолютно пустые.

На шее у него был ошейник.

Я не разбираюсь в камнях. Но я разбираюсь в том, как выглядит вещь, которая стоит больше, чем моя квартира, и этот ошейник выглядел именно так: широкий, золотой, с рядом камней размером с виноградину. Кот носил его с той же непринуждённостью, с какой я ношу резинку для волос на руке.

Под лапой у него был размазанный мел.

Одна руна. Одна. Ровный завиток превратился в кляксу с хвостиком.

— Он прошёл по кругу, — сказал Ольбрехт мёртвым голосом. — В момент зова. Он прошёл по кругу и лёг.

Кот посмотрел на нас. Потом поднял заднюю лапу и начал вылизывать.

— То есть, — сказала я в наступившей тишине, — вы девять дней чертили, четыре раза проверяли, вызвали великую воительницу с холодным сердцем, а кот наступил на руну, и вам приехала я.

— Да, — сказал Ольбрехт.

— Кот.

— Да.

— Магистр. — Я подалась вперёд. — А почему в комнате с открытым ритуальным кругом был кот?

Ольбрехт посмотрел на Кассиана. Кассиан посмотрел в сторону.

— Потому что, — сказал магистр очень аккуратно, — его нельзя не пускать.

— Куда?

— Никуда.

Я перевела взгляд на кота. Кот перевёл взгляд на меня. В его зелёных глазах не было ни ума, ни вины, ни хотя бы понимания масштаба. Там была одна ровная, сытая мысль, и мысль эта была: «дальше что».

— Как его зовут? — спросила я.

Церемониймейстер — сухой мужчина с жезлом, стоявший всё это время у нижней ступени с лицом человека, у которого в расписании такого не было — шагнул вперёд, ударил жезлом в мрамор и объявил:

— Его Светлость Пламенный Хвост Третий, хранитель Внутреннего Порога, кавалер Огненной Цепи, соправитель по завещанию Аргенона Второго!

Я помолчала.

— Соправитель, — сказала я.

— По завещанию, — подтвердил церемониймейстер. — Аргенон Второй в конце жизни несколько сместился в приоритетах.

— Кот — соправитель империи.

— Треть голоса при равном разделении Совета, — уточнил он с достоинством. — Формально. На практике этого не случалось сто сорок лет.

— Мурзик, — сказала я коту.

— Прошу прощения?!

— Я не буду выговаривать «Пламенный Хвост Третий» каждый раз, когда он что-нибудь испортит, — сказала я. — У меня смена восемь часов, я в этом смысле экономный человек. Мурзик.

Кот прекратил вылизываться и посмотрел на меня внимательно. Впервые внимательно.

— Не надо, — сказал Кассиан очень тихо.

— Чего не надо?

— Не разговаривай с ним.

— Это кот.

— Это, — сказал Кассиан, — самое влиятельное существо в этом зале, и я говорю это как человек, который здесь второй по влиятельности.

Кто-то принёс мне вина. Я даже не заметила, кто: просто появился поднос, на подносе кубок, в кубке что-то тёмное и густое, пахнущее вишней и подвалом. Я взяла. Мне надо было чем-то занять руки, а телефон уже показывал три процента, и я его выключила совсем — жест, который через месяц окажется самым разумным поступком за всю мою жизнь в этом мире, но об этом позже.

Вино было чудовищное. Крепкое, сладкое, тёплое. Я сделала два глотка и поняла, что мне двадцать шесть лет, я не спала двадцать часов, и меня, кажется, начинает нести.

— Ладно, — сказала я, ставя кубок. — Давайте я подведу итог, как я это вижу. Можно?

— Нет, — сказал Кассиан.

— Итак. — Я загнула палец. — Первое: у вас пророчество, и в нём обещана женщина, которая спасёт империю. Второе: у вас проблема, настолько большая, что вы девять дней чертили круг на полу собственного тронного зала, а это, извините, как разобрать паркет в переговорной — так делают, только когда совсем прижало. Третье: вместо спасительницы у вас я. Четвёртое: отменить нельзя. Я правильно понимаю?

Кассиан молчал.

— Что за проблема? — спросила я.

— Тебя это не касается.

— Кася.

— Не смей.

— Меня выдернули из моей жизни в чужой век, где, судя по потолку, летают драконы, а судя по вашему лицу, они ещё и голосуют. — Я говорила ровно. Рабочий голос, только чуть жёстче. — Я в пижаме. У меня один тапок. Обратной дороги нет. Меня это касается больше, чем всех присутствующих, включая кота, потому что у кота, как я поняла, есть треть голоса, а у меня нет ничего. Так что за проблема?

Он посмотрел на меня долго.

— Через сорок один день, — сказал он, — истекает срок Уложения. По Уложению каждый век империей правит тот из великих драконьих домов, чей наследник прошёл Испытание. Этот век принадлежит дому Вейран. Мой отец — Вейран. Через сорок один день наследник дома Вейран должен предъявить Совету свою пару.

— Наследник — это вы.

— Наследник — это я.

— И у вас нет пары.

— У меня, — сказал Кассиан, — было три. Первая умерла. Вторая отказалась и умерла. Третья исчезла шесть дней назад, и я не знаю, что с ней, и мне не докладывают, что само по себе ответ.

В зале было тихо, как в комнате, где кто-то сказал правду.

— Пророчество говорило: придёт та, что не из этого века, и встанет рядом, и удержит дом. — Он произнёс это без выражения, как читают инструкцию. — Ольбрехт восемь лет искал формулу. Мы получили тебя.

— То есть я — не спасительница, — сказала я медленно. — Я невеста.

— Ты кандидат.

— Ох, — сказала я. — Слово «кандидат» вы зря сказали. Оно всё делает только хуже.

— Я знаю.

И вот тут, ровно на этих словах, кот встал.

Он встал не спеша, потянулся, выгнул спину, распустив по мрамору тень размером с ковёр, и пошёл. Прямо через круг. Прямо через ещё три руны, которые Ольбрехт девять дней вычерчивал и которые теперь под абрикосовыми лапами превратились в ничто.

Магистр издал звук.

Кот дошёл до кресла. Посмотрел на мою босую левую ногу. Понюхал розового зайку на правой. И одним движением, тяжёлым и абсолютно уверенным, влез мне на колени, развернулся дважды и лёг.

А потом заурчал.

Я не знаю, как описать, что стало с залом. Ближе всего будет так: из тронного зала Аргенона одновременно вынули весь воздух и вставили обратно чуть больше, чем было.

Дама в зелёном всё-таки упала. Церемониймейстер выронил жезл, и он катился по мрамору неприлично долго. Гвардеец, тот самый, поднял свой меч, посмотрел на него и положил обратно. Магистр Ольбрехт сел на пол, где стоял, прямо в мантии, посреди испорченного круга, и закрыл лицо руками.

Кассиан стоял очень прямо. Он смотрел не на кота. Он смотрел на меня, и в его светлых злых глазах впервые за весь вечер было не раздражение, а что-то намного менее удобное. Что-то похожее на страх.

— Что? — сказала я. — Что случилось? Он же просто лёг.

— Он лёг, — сказал Кассиан.

— Ну лёг. Это кот. Они ложатся. Это единственное, что они умеют делать профессионально.

— За сто сорок лет, — сказал Кассиан, — Пламенный Хвост и его предшественники садились на колени человеку одиннадцать раз. У меня в архиве есть все одиннадцать протоколов. Я читал их, когда мне было девять, потому что отец велел выучить.

Он сделал шаг ко мне.

— Одиннадцать раз, — повторил он. — И каждый раз Совет считал это выражением воли соправителя. Треть голоса, женщина. Треть голоса при равном разделении, и она только что легла тебе на колени и урчит.

Я посмотрела вниз.

Кот урчал. Громко, ровно, с тем безмятежным механическим удовольствием, с каким работает хорошо смазанный станок. Ошейник на его шее ловил свет от люстры и разбрасывал по моей футболке маленькие радуги. Прямо по надписи. Прямо по «Я не хотела».

— Кася, — сказала я тихо. — Скажи мне честно. Насколько всё плохо?

Кассиан Вейран, кронпринц Аргенона, наследник дома, которому принадлежит этот век, посмотрел на меня, на кота и на триста свидетелей.

— К утру, — сказал он, — половина Совета будет считать тебя вестью богов. Вторая половина — угрозой существованию империи. И, поверь мне, вторые опаснее, потому что они правы.

— То есть я теперь проблема, — сказала я.

— Ты теперь проблема.

Я откинулась в кресле. Бархат был тёплый там, где я сидела, и холодный по краям. Кот стал тяжелее, как всегда становятся коты, когда решают, что вопрос закрыт. Мрамор холодил босую ногу, вино стояло недопитое, телефон был выключен, второй тапок остался в другом веке под столом у меня дома, а прямо передо мной стоял очень красивый мужчина в чёрном мундире и объяснял мне, что я, Ника Дорохова, оператор поддержки со стажем семь лет, теперь являюсь угрозой существованию Драконьей империи.

Я подумала обо всём этом.

А потом сделала то, что делала последние семь лет каждый раз, когда клиент сообщал, что смеситель течёт, документы утеряны, сроки прошли и виноваты в этом лично я.

Я улыбнулась и сказала:

— Хорошо. Я вас понимаю. Давайте разбираться.

И кот заурчал громче.