Глава 2: Зеркало в прихожей
Эдик стоял у лестницы, фонарик дрожал в руке. Трещина в окне за его спиной больше не росла, но тишина звенела, как натянутая струна. Наверх идти не хотелось — каждый скрип половиц наверху звучал как предупреждение. Он решил осмотреть первый этаж, оттягивая неизбежное. Фонарь выхватил узкий коридор, уходящий влево. Там, в полумраке, тускло блестело зеркало.
Он подошёл, стараясь не смотреть на лестницу. Зеркало было старым, в тяжёлой раме, с пятнами ржавчины по краям. Эдик взглянул на своё отражение: лицо усталое, мешки под глазами, щетина. Но на миг что-то дрогнуло — его глаза стали пустыми, белёсыми, как у тех портретов на стенах. Он отшатнулся, моргнул. Отражение снова его. «Чёрт, недосып», — пробормотал он, но голос прозвучал неуверенно. Сердце стучало так, будто знало больше.
Стены вокруг давили, воздух густел. Эдик заметил комод под зеркалом, заваленный хламом: сломанными часами, пустыми спичечными коробками, листком бумаги. Он взял листок, чувствуя, как диск в кармане снова теплеет. Почерк на бумаге был неровный, торопливый: «Время ускользает. Оно смотрит». Подпись — Тимур К.
Эдик перечитал. Тимур, парень с камерой, последняя жертва. Записка лежала поверх пыли, будто её оставили вчера. Он сунул бумагу в карман, бросив взгляд на зеркало. Отражение не шевельнулось, но Эдику показалось, что оно задержалось на долю секунды, когда он отвернулся.
Коридор упирался в запертую дверь. Ключей не было, но замок выглядел взломанным — царапины свежие. Эдик толкнул её, и за дверью открылась гостиная. Там стояла мебель, накрытая простынями, и запах сырости мешался с чем-то едким, как горелый пластик. На столе лежал ещё один листок, продолжение записки: «Оно в зеркалах. Не смотри долго».
Он обернулся к зеркалу в прихожей, чувствуя холод по спине. Теперь он был уверен: дом не просто заброшен. Что-то здесь жило. И оно знало, что он пришёл.
Эдик замер перед гостиной, листок с надписью «Не смотри долго» жег пальцы. Он заставил себя отвести взгляд от зеркала в коридоре, но его тянуло обернуться, проверить, там ли ещё его лицо. Дом молчал, но тишина была живой, как дыхание за спиной. Он шагнул к столу в гостиной, заметив россыпь мелких вещей: ржавый ключ, огрызок карандаша, ещё один стеклянный диск, почти как тот, что в кармане. Этот был треснутый, с той же спиралью, будто выжженной в стекле. Эдик не стал его трогать — первый диск уже пульсировал теплом, как сердцебиение.
Он присел, осматривая пол. Под креслом валялся блокнот, потрёпанный, с буквой «Т» на обложке. Тимур. Эдик открыл его: страницы пестрели схемами, стрелками, словами «время», «зеркала», «крадет». Одна фраза, обведённая десятки раз: «Оно видит, когда ты видишь». Эдик выдохнул — Тимур знал больше, чем писал в заметках.
Блокнот дрожал в руках Эдика. Он вспомнил своё отражение — те белёсые глаза. Усталость? Нет, это место играло с ним. Он встал, чувствуя, как стены сжимаются. В углу гостиной висело ещё одно зеркало, меньше, покрытое паутиной. Эдик подошёл, невольно взглянув. Его лицо выглядело старше, кожа серой, а за спиной в отражении мелькнула тень — длинная, без лица. Он резко обернулся. Пусто. Сердце колотилось, фонарик мигнул, тени заплясали.
Эдик вернулся к блокноту. Последняя страница: «Я пытался бежать. Оно везде, где свет». Рядом — набросок спирали, как на диске. Он сунул блокнот в куртку, но свет фонарика вдруг потух. Темнота хлынула, и в зеркале загорелись два белых пятна. Не его глаза. Эдик шагнул назад, споткнувшись о стул. Где-то в доме хлопнула дверь.
Темнота сдавила Эдика, будто дом проглотил воздух. Фонарик мёртв, только слабый свет из треснувшего окна рисовал тени. Два белых пятна в зеркале всё ещё горели, хотя Эдик не смотрел туда — боялся. Он ощупал карман, диск со спиралью обжигал пальцы, словно сердился. Половицы под ногами застонали, хотя он не двигался. Хлопок двери эхом отозвался сверху, потом ещё один — ближе. Эдик дёрнулся, стул под ним треснул, и он рухнул на пол, выронив блокнот Тимура. Страницы рассыпались, открыв рисунок: зеркало с руками, лезущими из рамы.
Он пополз к стене, грудь сдавило. Воздух стал ледяным, вонь горелого пластика резала нос. Где-то в темноте скрипнуло — медленно, как шаги. Эдик зашептал: «Это нервы, просто нервы», — но голос дрожал. Он нащупал фонарик, ударил его — луч вспыхнул, выхватив зеркало. Пятна исчезли, но теперь его отражение улыбалось. Он не улыбался.
Эдик вцепился в фонарик, луч метался по гостиной. Отражение перестало улыбаться, но глаза в зеркале были не его — слишком большие, с чёрными зрачками, как ямы. Он отвернулся, сердце колотилось так, что рёбра ныли. На полу валялась ещё одна страница Тимура: «Оно питается, когда ты боишься. Зеркала — его двери». Слово «боишься» было жирно подчёркнуто. Эдик понял: он кормит это. Паника душила, пот тёк по вискам, но бежать было некуда — туман за окнами шевелился, как живой.
Сверху донёсся стук, потом шорох, будто кто-то волочил ткань. Эдик встал, ноги ватные. Луч фонарика упал на потолок — там двигалось пятно, тёмное, бесформенное, словно тень без хозяина. Зеркало в углу треснуло с хрустом, осколки осыпались, и в каждом блестели те же белёсые глаза. Эдик попятился к двери, шепча: «Я не смотрю, не смотрю». Но тень на потолке росла.