Глава 2. Уголь для принцессы

Через три недели после того, как Освина увели тихим коридором мимо кухонь, двор окончательно успокоился и занялся куда более важными вещами: осенним балом, ценами на южное вино и слухом о том, что младший Тарн выписал себе из-за моря лошадь белее снега.

Дело считалось закрытым. Официальная версия гласила, что придворный летописец ошибся в толковании старой записи, за что смещен с должности и удален от двора. Никакого пророчества, никакого покушения, ничего. Игорь остался на посту, и на него перестали смотреть.

Именно это ему и не нравилось.

За двадцать лет службы он выучил простую вещь: заказчик и исполнитель это два разных человека, и когда берут одного, а второго записывают в недоразумение, работа не закончена, а отложена. Освин был писарем с долгом. Долг ему обещали простить. Обещал кто-то, у кого этот долг лежал в книге. И этот кто-то сейчас спокойно завтракал в трех кварталах отсюда, читал донесение о том, что схема провалилась, и прикидывал следующую.

Лия слушала его в библиотеке, сидя на подоконнике и грея ладони о чашку.

— Мы это уже обсуждали, — сказала она. — Отец не даст открыть дело против торгового дома без доказательств крепче, чем прощеный долг писаря. Он и так считает, что мы устроили из ерунды представление.

— Я и не прошу открывать дело.

— А что ты просишь?

— Три дня и ключи от всех дверей в вашем крыле. Включая те, про которые вы не помните, что они существуют.

Лия посмотрела на него поверх чашки.

— Ты собираешься что-то искать.

— Нет, — сказал Игорь. — Я собираюсь вас убить.

Чашка замерла на полдороге.

— На бумаге, — уточнил он. — Это старое упражнение. Когда меня нанимали охранять человека, я первым делом садился и писал, как бы я сам его убрал, если бы мне за это платили. Двенадцать способов, по одному в столбик, от самого дорогого до самого дешевого. Потом брал каждый и смотрел, что ему мешает. Если ничего не мешает, значит, дыра, и ее надо закрыть до того, как в нее кто-то влезет.

— И сколько ты уже написал?

— Девятнадцать, — сказал Игорь. — Ваш замок очень старый и очень уютный. Это одно и то же слово, если смотреть с моей стороны.

Список он писал четыре вечера подряд и вычеркивал днями.

Клинок в толпе вычеркнулся сразу: Лия не выходила в толпу без коридора из гвардейцев, а наемник, готовый умереть на месте ради удара, стоил дороже всего долга Освина. Яд в блюде вычеркнулся почти так же быстро: у стола стоял пробователь, скучный человек по имени Вирт, который за девять лет службы отравился дважды и обоими случаями страшно гордился. Лестница в башне библиотеки задержала Игоря на день. Он лично прошел ее одиннадцать раз, замерил каждую ступень ладонью и нашел две расшатанные, которые тем же вечером заклинили дубовыми клиньями, но следов возни не обнаружил: камень стирался ровно, как ему и положено стираться за двести лет.

Подпруга, седло, стремя. Игорь три утра подряд приходил на конюшню до рассвета и сидел там, пока конюхи не начали при нем ругаться, как при своем. Ничего.

Окно. Крыша над окном. Водосток.

Он вычеркнул семнадцать пунктов из девятнадцати и на восемнадцатом остановился, потому что на восемнадцатом впервые не смог сказать, что именно ему мешает.

Пункт восемнадцатый был записан у него коротко: угар.

В караулках, где Игорь провел молодости больше, чем дома, угорали регулярно. Каждую зиму, в каждом гарнизоне, где ему довелось служить. Это была смерть без крови, без следа, без виноватого. Утром находили человека, который лег спать и не проснулся, констатировали слабое сердце и шли дальше. За двадцать лет он повидал таких четверых и запомнил всех, потому что все четверо перед этим два-три дня жаловались на головную боль по утрам.

Игорь отложил перо и стал вспоминать.

Лия жаловалась на головную боль. Не жаловалась, а обмолвилась, дважды, оба раза утром, и оба раза со смешком, вроде того, что осень и она плохо спит. Один раз при нем сказала то же самое Бетта, камеристка, которая ночевала в смежной комнатке за занавесью. И еще, теперь он и это вспомнил, у него самого третье утро подряд ломило висок, а он списывал на возраст, потому что сорок восемь лет это возраст, в котором на все удобно списывать.

Он спал на топчане поперек порога, в коридорчике перед спальней. Дверь была приоткрыта всегда, по его же требованию.

Игорь встал и пошел смотреть жаровню.

Жаровня стояла в спальне у внутренней стены, большая, бронзовая, на львиных лапах, и уходила коленом в дымоход, проложенный внутри кладки, которому было столько же лет, сколько замку. Игорь присел перед ней на корточки, открыл дверцу и сунул руку внутрь, в теплую золу.

Заслонка была прикрыта. Не закрыта наглухо, что заметил бы любой, а именно прикрыта, оставлена на палец, ровно настолько, чтобы тяга шла, но шла лениво.

Он выгреб золу на противень и разобрал ее пальцами, как разбирают чужой мусор, привычно и брезгливо. В золе попадались куски недогоревшего угля. Игорь вынес их к окну, на свет, и повертел.

Уголь был не тот. Тот, что жгли по всему замку, шел из северных копей, черный до синевы, тяжелый, плотный, горевший ровно и почти без дыма. Этот был бурый, слоистый, с блестящими смоляными прожилками, легкий на вес и явно из другого места. Игорь понюхал. Пахло смолой и чем-то кислым.

Он посмотрел на потолок над жаровней. Потолок был расписан звездами по синему полю, и звезды в углу над дымоходом за последний месяц потускнели больше, чем следовало.

— Бетта, — позвал он. — Кто топит у принцессы?

— Хад, господин. Он на все крыло топит, и у нас, и у казначея.

— Давно?

— Да лет пять, наверное. Хороший старик, тихий.

— Уголь ему кто возит?

Бетта заморгала. Вопрос был из тех, которые в замке не задают, потому что уголь возит тот, кто возит уголь.

Игорь не пошел к Хаду.

Он пошел к кастеляну и попросил книгу расходов по топливу, объяснив, что мерзнет и хочет знать, положена ли ему вторая корзина. Кастелян, человек, обожавший свои книги ровно так, как их обожают все люди, которых никто никогда не просит их показать, притащил сразу три тома.

Северный уголь шел в замок из копей Хальдорна, партиями по сорок корзин, раз в декаду, по одной цене, и записан был аккуратным столбиком за все три года. А в конце последнего листа, шестью строчками, стояли поставки от какого-то Мельта, десять корзин, потом восемь, потом снова десять, цена вдвое ниже, и в графе назначения было написано короткое слово: пробно.

— Это что? — спросил Игорь.

— А, это дешевка, — охотно сказал кастелян. — Нам предложили попробовать, дескать, южный, с новой разработки. Я взял немного, для черных комнат. Он же чадит, его в парадные покои нельзя.

— А куда его развели?

Кастелян полистал, поводил пальцем и слегка помрачнел.

— По записи в кухонное крыло и в прачечную.

— А по правде?

— По правде уголь берет истопник, господин. Куда он его несет, я в книгу не записываю.

Вечером Игорь сделал две вещи, о которых не сказал никому, включая Лию.

Он открыл заслонку до упора и вбил в паз клин, чтобы ее нельзя было прикрыть, не выломав. И он перенес свой топчан из коридорчика в саму спальню, к дальней стене, объяснив Бетте, что осенью в коридоре сквозит, а Лие не объяснив ничего, потому что она посмотрела на него и не стала спрашивать.

Потом он сел в темноте у стены и стал ждать, как ждал в свое время в чужих садах и на чужих чердаках, ровно и без нетерпения, потому что нетерпение это единственное, что по-настоящему выдает человека в засаде.

Хад пришел в четвертом часу.

Он открыл дверь бесшумно, как открывают ее люди, делающие это по десять раз за ночь много лет подряд, и в темноте прошел к жаровне уверенно, не задев ни кресла, ни ширмы. Присел. Игорь услышал шорох корзины, стук угля о бронзу, потом легкий скрип и негромкое ругательство: заслонка не пошла.

Хад подергал ее еще раз, потом наклонился и стал ощупывать паз.

— Клин, — сказал Игорь из темноты. — Дубовый. Голыми руками не вынешь.

Старик не побежал. Он просто сел на пол, как садятся, когда отказывают ноги, и уронил руки между колен.

Лия зажгла свечу от лампадки, и Игорь отметил про себя, что она сделала это молча и не завизжав, хотя в комнате три секунды назад было темно и стоял чужой мужчина.

— Кто? — спросил Игорь.

— Господин, я ничего, — сказал Хад в пол. — Я ничего дурного. Мне велено было заслонку придерживать, чтоб тепло не выдувало. И уголь подкладывать, какой дадут. Я же не...

— Хад. Посмотри на меня.

Старик поднял голову. Лицо у него было мокрое и совершенно растерянное, лицо человека, который в эту секунду впервые за месяц сложил два и два.

— Ты знаешь, что бывает, когда в комнате всю ночь тлеет плохой уголь при закрытой тяге?

— Дух тяжелый бывает, — прошептал Хад.

— Люди умирают. Тихо, во сне. Утром приходят и говорят, что сердце. Ты не поджигал и не резал, ты просто тридцать ночей подряд придерживал заслонку. За это, Хад, вешают точно так же, как за нож.

Старик заплакал, некрасиво, взахлеб, и говорить начал сразу и сбивчиво, торопясь высказать все раньше, чем его перебьют.

Ему заплатили. Не за убийство, ему прямо сказали, что дело хозяйственное: новый поставщик хочет показать, что его уголь ничем не хуже, и нужно, чтобы им топили в хороших покоях, а не в прачечной, потому что кастелян уперся. И чтобы тепло держалось подольше, придерживать заслонку. И никому не говорить, потому что кастелян обидится. Все.

— Кто платил?

— Не знаю имени, господин. Он приходил ко мне в угольный двор трижды. Молодой, не барин, но и не из наших.

— Как выглядел?

— Обыкновенно. В сером. Без бороды.

Игорь вздохнул. Так описывают половину города.

— Хад. Ты его трижды видел. Что-нибудь у него было такое, чего у других нет? Не думай, говори первое.

— Пальцы, — сказал старик неожиданно быстро. — У него пальцы правые в чернилах, все три, до второго сустава. Я еще подумал: писарь, а лезет в уголь.

— Чем от него пахло?

— Лаком. Как в мастерской, где мебель кроют. Я думал, он в лавке служит.

— Чем платил?

Хад полез за пазуху, повозился и протянул на ладони три монеты.

Игорь взял одну и поднес к свече. Серебро было хорошее, чеканка чистая, и по ободу шел витой узор, который он узнал бы даже спросонья, потому что этот узор был вытиснен на печати, которой ему запечатывали контракт, и на пряжке, которую ему выдали вместе с наймом.

Вельдхорнская чеканка. Гильдия, которая его наняла.

Лия подошла и посмотрела через его плечо.

— Это ведь ваши деньги, — сказала она тихо.

— Это наши деньги, — согласился Игорь. — Которыми расплатились за то, чтобы вы не проснулись в комнате, где сплю я. Утром нашли бы вас, меня и Бетту. Троих. И одного из троих, вашу светлость, пришлось бы очень долго объяснять.

Он положил монету обратно на ладонь старика и аккуратно сжал его пальцы в кулак.

— Держи. И слушай меня внимательно, Хад. Ты сейчас пойдешь спать. Утром ты придешь и будешь топить как всегда. Заслонку трогать не будешь, но если тебя спросят, скажешь, что придерживал. И если тот, в сером, придет снова, ты возьмешь у него деньги и скажешь ему, что все идет как надо. И только потом, не бегом, а вечером, придешь ко мне.

— Меня повесят, — сказал старик.

— Тебя повесят, если ты сегодня побежишь. А если сделаешь, как я говорю, то ты не убийца, а свидетель. Разница в одном слове и в трех неделях терпения.

Когда за Хадом закрылась дверь, Лия задула лишнюю свечу и села на край постели, подобрав ноги.

— Игорь. Скажи честно. Сколько ночей мы этим дышали?

— Судя по саже на потолке, около месяца. Судя по вашей голове по утрам, три недели точно.

— И ты все это время спал в двух шагах.

— И я все это время спал в двух шагах, — сказал он ровно. — Меня наняли, чтобы я закрывал вас от клинка. Клинка не было ни разу. А то, что чуть не убило нас обоих, я три недели считал своим возрастом.

Лия помолчала.

— Оракул сказал: тот, кто ближе всех к ее сердцу, — проговорила она задумчиво. — А вышло, что ближе всех оказался истопник, которого я в лицо не знаю.

— Так всегда и бывает, — сказал Игорь. — Убивают не те, кого боятся. Убивают те, кого не замечают. Спите, ваша светлость. Тяга открыта.