Глава 1. Вопрос не по программе

Первое, что Дмитрий Петрович почувствовал, был холод под лопатками. Второе: что под щекой лежит тетрадь.

Он открыл глаза и увидел потолок, которого не было ни на даче, ни вообще нигде в его жизни. Потолок уходил вверх метров на двенадцать, был расписан звездами по синему и держался на ребрах, сходящихся, как ладони. Пахло воском, пылью и человеческим потом, которого много и который давно.

Дмитрий Петрович сел. Рядом с ним на каменном полу лежала стопка тетрадей в клетку, перевязанная резинкой, и красная ручка. Верхняя тетрадь была раскрыта на сочинении Ковалевой Насти о причинах падения империй, и в правом поле стояла его собственная пометка: «Настя, а почему тогда не рухнула сразу?»

Вокруг стояли люди. Много. В плащах, в цепях, с мечами и без, и все они смотрели на него сверху вниз с одинаковым выражением, которое Дмитрий Петрович за тридцать один год научился узнавать безошибочно: так смотрит класс, когда в кабинет заходит незнакомый человек и никто пока не понял, будет проверка или нет.

Он поднялся, отряхнул брюки и надел очки. Кто-то за спиной ахнул.

На возвышении в дальнем конце зала сидел молодой мужчина в темно-красном, лет двадцати восьми, с породистым нервным лицом. По обе стороны от него стояли двое: тяжелый седой военный и сухой человек в лиловом, с длинными пальцами и очень внимательными глазами. Военный положил ладонь на рукоять. Человек в лиловом сделал шаг вперед и начал что-то говорить нараспев.

Дмитрий Петрович его не слушал, потому что смотрел мимо, на стену.

Там висела карта. Плохая, но подробная: реки, дороги, города кружками, границы жирной охрой. Три области справа были обведены свежей, еще не потемневшей краской, а четвертая, дальше к востоку, обведена пунктиром, что во всех мирах означает одно и то же.

Он подошел ближе. Стража дернулась, но король поднял палец, и стража осталась на месте.

— Это ваши новые провинции? — спросил Дмитрий Петрович, ткнув в охру.

В зале стало тихо совершенно.

— Мои, — сказал король после паузы. — Взяты за полтора года. Ты знаешь, кто перед тобой?

— Пока нет. Я вообще не понимаю, где я, и разбираться с этим, судя по всему, придется долго. Но у меня к вам один вопрос, и он не про меня, а про вас, так что давайте я его задам, пока меня не увели. Вот эта область, верхняя. Она выше, чем столица?

— Она в предгорьях.

— Значит, на неделю или на две холоднее. Значит, рожь там убирают позже, чем здесь. Насколько позже?

Военный шумно вздохнул. Король чуть подался вперед.

— Я не знаю, — сказал он. — Кто-нибудь знает?

Молчание длилось долго. Наконец от стены отозвался пожилой чиновник с чернильными пальцами:

— На три недели, ваше величество. Иногда на месяц.

— Спасибо, — сказал Дмитрий Петрович чиновнику и снова повернулся к королю. — Тогда вопрос такой. Столица ест свое зерно до конца лета, потом ждет подвоза. Подвоз идет с новых земель. Приходит он на месяц позже, чем нужно. Чем вы кормите город в этот месяц каждый год?

Король открыл рот и закрыл его.

Человек в лиловом произнес быстро и с нажимом:

— Ваше величество, пришлый морочит вам голову. Позвольте мне проверить его на природу дара.

— Успеете, Северин. — Король не отрывал глаз от Дмитрия Петровича. — Как тебя зовут?

— Дмитрий Петрович.

— Это одно имя или два?

— Это имя и имя моего отца. У нас так обращаются к тем, кого уважают или кому за пятьдесят. Мне за пятьдесят.

Освальд Третий, король, о котором Дмитрий Петрович через неделю прочтет в дворцовой хронике все, что там было записано, а именно четыре страницы побед и ни одной строчки про урожай, откинулся на спинку.

— Тебя никто не боится, — сказал он с удивлением. — Ты единственный в этом зале, кто не боится. Это магия?

— Это возраст, ваше величество.

Северин настаивал на проверке еще четверть часа. Кончилось тем, что Дмитрия Петровича отвели в маленькую комнату с окном во двор, принесли ужин и объявили, что он советник.

Первую неделю он молчал.

Молчать в чужом мире оказалось так же полезно, как молчать в чужой школе первого сентября: сначала смотришь, кто где сидит, а потом уже говоришь. Он выходил утром, обходил город и записывал в тетрадь Насти Ковалевой, на свободных страницах, все подряд.

Записывал цену хлеба у Северных ворот. В первый день восемь медяков за каравай, во второй восемь, на четвертый девять.

Записывал, сколько подвод с зерном заходит в ворота за утро. Двадцать две. Через три дня четырнадцать.

Записывал, что на площади третью неделю подряд идет рыцарский турнир, что вино в дни побед разливают бесплатно, из королевских бочек, и что бочек в этот раз выкатили одиннадцать.

Записывал, что в новых провинциях стоят гарнизоны и больше нет ничего: ни суда, ни сборщика, ни человека, к которому можно прийти с жалобой на соседа. Налог оттуда идет в столицу целиком, до последней монеты, и обратно не возвращается ни на дорогу, ни на колодец.

На седьмой вечер он посмотрел на свои записи и понял, что переписал от руки параграф из учебника восьмого класса, вторая четверть, тема «Кризис третьего века». Разница была только в костюмах. Ну и в сроках: Риму на это понадобилось полтораста лет, а тут, судя по темпу, хватило бы пятнадцати.

Сказать королю «вы повторяете путь Рима» было нельзя. Рима здесь не существовало, и ссылаться было не на что, все равно что объяснять причину через пример, которого никто не читал. Дмитрий Петрович подумал и решил говорить на языке, к которому здесь привыкли.

— Если гарнизон стоит в провинции без управления дольше одного сезона, — сказал он на малом совете, — то доход с нее упадет вдвое к следующей зиме.

— Это предсказание? — спросил Освальд.

— Это счет. Сборщика нет, значит, платят те, кому лень спорить со стражей. Тем, кому не лень, платить перестают. За зиму до них доходит, что ничего не случилось, и весной перестают платить остальные.

Придворные слушали как пророчество, и Дмитрий Петрович их не поправлял. Он тридцать один год бился за внимание тридцати человек одновременно и знал цену любому способу, который работает.

Северин сорвался на большом совете, при всей знати, через одиннадцать дней.

— Ваше величество, я требую, чтобы пришлый мудрец показал источник. Обряд, знак, заклинание, что угодно. Иначе это не предвидение, а болтовня. Мне доложили, что он был в своем мире учителем. Учителем детей. Он сам этого не скрывает.

Знать зашумела. Дмитрий Петрович встал.

— Не скрываю. Тридцать один год, школа номер шесть, история.

— И на этом основании вы говорите королю, что делать?

— На этом основании я говорю королю, что было с теми, кто уже делал так же. Северин, спорить о природе моего дара бессмысленно, вы все равно мне не поверите, а я вам не докажу. Поэтому давайте сделаем иначе. Я назову событие, которое произойдет, и назову место и день. Если я ошибусь, вы будете правы, и я на следующее же утро уеду из столицы сам, без охраны и без обозов.

В зале стало очень тихо. Освальд сказал:

— Называй.

Дмитрий Петрович достал тетрадь.

— Двенадцатого числа прошлого месяца обоз из Ольда пришел на восемь дней позже срока. Это была первая задержка. С того дня хлеб у Северных ворот подорожал с восьми медяков до двенадцати, а поденная плата не выросла ни на медяк. Люди у ворот уже все посчитали, просто пока считают дома, а не вслух. Дальше начинается то, что происходит везде и всегда одинаково.

— Что именно?

— Недовольство созревает примерно три недели. Не потому, что люди медленные, а потому, что сначала доедают запас, потом занимают у соседа, потом продают, что можно продать, и только когда продавать нечего, выходят на улицу. И выходят не в любой день, а в базарный, потому что в базарный день они и так уже все стоят вместе на одной площади. Собираться отдельно им не надо.

Он посмотрел на Северина.

— Рынок Северных ворот. Через девятнадцать суток, в базарный день. Если тянуть до двадцатого, будет двадцатый, но не позже.

Бунт случился на двадцатый день, с точностью до квартала.

Дмитрия Петровича это не обрадовало ни на секунду. Он был бы совершенно счастлив ошибиться и уехать из столицы пешком, и он честно сказал об этом Освальду накануне вечером, когда тот пришел к нему сам, без свиты, и долго стоял у окна.

Стража, предупрежденная заранее, оцепила рынок в четыре часа утра. Оцепила плохо: перекрыли все выходы разом, так что толпа оказалась заперта между рядами, а из запертой толпы люди начинают выдавливаться туда, где стоят щиты. Кто-то толкнул. Полетел первый камень. Дмитрий Петрович стоял на телеге у весовой и понимал, что через десять минут тут будет кровь, а через день будет уже совсем другой разговор.

Он слез с телеги, взял корзину хлеба, купленную утром на свои советничьи деньги, и пошел вперед, к щитам.

— Пропустите, — сказал он десятнику.

— Не велено.

— Мне велено. Я советник короля, вот, смотрите, у меня даже бумага есть. И отведите людей на двадцать шагов назад, всех, к стене. Немедленно.

Он вышел один и остановился шагах в десяти от передних. Передние были обычные: мужики в серых рубахах, две бабы с корзинами, парень с рынка лет пятнадцати, злой и очень внимательный.

Дмитрий Петрович поставил корзину на землю.

— Я не буду говорить про порядок, — сказал он громко, тем самым голосом, которым разнимал седьмой «Б». — Про порядок вам сегодня уже говорили, и вы правильно не поверили. Я скажу про зерно.

Толпа не разошлась, но передние перестали двигаться вперед.

— Обоз из Треста вышел шестого. Идет он девять суток, по хорошей дороге восемь. Значит, пятнадцатого он будет здесь. Шестьдесят подвод. Половина уходит в казенные амбары, половина на рынок, значит, тридцать. По сорок мер на подводу, это тысяча двести мер, а город съедает за день около полутора сотен. Считайте сами, я подожду.

— Восемь дней, — сказал парень с рынка почти сразу и удивился собственному голосу.

— Восемь. И на эти восемь дней хлеб подешевеет до девяти медяков, потому что цена всегда падает на второй день после большого подвоза. А теперь главное. Я буду стоять здесь пятнадцатого, у этой самой весовой, с утра. Если обоза не будет, я буду стоять тут один против вас всех, и объяснять мне будет нечем.

Кто-то в середине крикнул, что все врут. Дмитрий Петрович кивнул.

— Врут, — согласился он. — Поэтому я и назвал вам день. Вранье не называет дней, вы это знаете лучше меня. Вранье говорит «скоро».

Толпа расходилась медленно, часа полтора, и разошлась. Не от страха. Дмитрий Петрович потом записал в тетрадь одну строчку: «Впервые за месяц с ними говорили числами».

Обоз пришел четырнадцатого, на сутки раньше, и это был единственный подарок судьбы за всю осень.

После этого Освальд начал слушать всерьез, хотя и через силу.

Разговор, который Дмитрий Петрович считал главным, случился в малом кабинете, вдвоем.

— Ты можешь спасти королевство? — спросил король прямо.

— Нет.

— Ты советник. Что значит нет?

— То и значит. Ваше величество, целиком не спасают ничего. Спасти целиком нельзя ни державу, ни дом, ни человека. Можно отсрочить и смягчить. Иногда так сильно, что при вашей жизни никто и не заметит, что было чего отсрочивать. Это, поверьте, лучшее, что вообще бывает.

Освальд долго молчал.

— Что нужно делать?

— Три вещи. Первая. В новых провинциях посадить управление вместо голых гарнизонов. Не генерала, а человека со счетами, судом и жалобной книгой. Вторая. Зерновой резерв на случай задержки, четыре амбара, по два месяца городского расхода. Третья. Продать половину турнирных лошадей и пустить деньги на дороги, потому что подвоз опаздывает не от злого умысла, а оттого, что на восточном тракте два брода и ни одного моста.

Про лошадей он сказал последним и специально.

Генералы восприняли это ровно так, как он и ожидал. Ульрих Барт, старший, тот, что взял Ольд, поднялся на совете во весь свой немалый рост.

— Ваше величество. Я двадцать два года служу короне. Скажите мне только одно: этот человек когда-нибудь сидел в седле?

— Плохо сидел, — честно сказал Дмитрий Петрович. — И, генерал, я вам заранее скажу неприятное, чтобы вы потом не думали, что я скрывал. Дело не в лошадях. Дело в том, что три недели в году вся столица смотрит на вас, а не на короля, и я предлагаю это отнять. Я понимаю, чего прошу. Я просто считаю, что мосты нужнее.

Барт сел, не сказав ни слова, и Дмитрий Петрович вечером записал в тетрадь отдельной строкой: «Барт. Не спорил. Это хуже, чем если бы спорил».

Северин пришел к нему поздно, когда свеча уже коптила.

Он постоял в дверях, потом сел, потом спросил, глядя в сторону:

— А что еще предсказывает ваш учебник?

— Много чего. Например, что человек, у которого отняли зрелище, ищет, чем его заменить, и обычно находит.

— Это про Барта?

— Это про всех. В том и беда.

Северин помолчал.

— Учебник у вас с собой?

— Учебника у меня нет. У меня есть я, восьмой класс, вторая четверть, и еще двадцать девять лет, которые я помню хуже, чем хотелось бы. — Дмитрий Петрович снял очки и потер переносицу. — Знаете, что меня действительно пугает? Не Барт. Меня пугает, что все это держится на одном пожилом человеке с плохой памятью и одной тетрадкой в клетку. Умру я, и завтра тут снова начнут кормить город обещаниями.

— И что вы предлагаете?

— Написать свое. Не пророчество. Пособие. Чтобы в следующий раз обошлись без пришлого зануды с дачи.

Северин посмотрел на него с непонятным выражением и ушел, не попрощавшись.

А Дмитрий Петрович сидел еще долго, глядя на тетрадь Насти Ковалевой, где на полях его собственным почерком было написано: «Настя, а почему тогда не рухнула сразу?»

Он придвинул тетрадь и приписал ниже, для себя: «Потому что кто-то каждый раз успевал. Вопрос только, кто именно и насколько».