Последний конвой Сол-9
Капитан Ирина Раскова досчитала до третьего предупреждения реактора и поняла, что времени на сантименты у неё осталось часов шесть, не больше. Колония Сол-9 умирала — не от войны, не от вторжения, а от собственного стареющего ядра станции, которое инженеры пытались стабилизировать три месяца и наконец признали: не выйдет. Эвакуационный флот успевал забрать не всех. Раскова командовала последним конвоем — тремя потрёпанными транспортниками, которым предстояло за один рейс вывезти тех, кого не взяли раньше: стариков из окраинных секторов, техников с нижних уровней, семьи без нужных документов и связей.
Список пассажиров она знала наизусть, потому что сама его составляла из того, что осталось после трёх волн эвакуации, — списка тех, кого мир вспомнил в последнюю очередь.
Её штурман, Олег, зачитывал сводку без выражения, потому что за месяц эвакуации разучился выражать что-либо вообще: «Сектор двенадцать не отвечает на вызов уже сорок минут. Связь либо оборвана обвалом переборки, либо там просто некому отвечать». Сектор двенадцать — окраинный жилой блок, куда согнали тех, у кого не было ни родни с влиянием, ни денег на билет пораньше. Именно там, Раскова знала это без сводок, оставался её младший брат Стас, который переехал на Сол-9 три года назад ради работы на добывающей станции и с которым она не разговаривала с той самой ссоры на похоронах отца.
Идти в сектор двенадцать значило потерять минимум сорок минут запаса и рискнуть тем, что ядро станции обвалится раньше, чем конвой успеет отойти на безопасное расстояние вместе со всеми, кого уже взяли на борт. Не идти — значило официально, по протоколу, иметь полное право уйти: связи нет, время истекает, приказ эвакуации не требует героизма от капитана конвоя, который и так спас три тысячи человек за три волны.
Раскова созвала совет из двух других капитанов конвоя не для того, чтобы спросить разрешения, — а чтобы честно сказать, что она решила сама. «Я иду в двенадцатый сектор с одним шаттлом. Вы уводите оба транспортника на безопасную орбиту без меня, по графику, минута в минуту. Если я не вернусь через сорок минут — не ждите». Второй капитан, Джавади, пожилой мужчина с флота ещё довоенной постройки, посмотрел на неё долго и сказал только: «Там у вас кто-то свой?» — «Там у меня все свои. Просто один из них — брат».
Шаттл вошёл в накренившийся сектор двенадцать через пробитый аварийный шлюз, среди мигающего аварийного света и запаха паленой проводки. Людей нашли не сразу — почти три сотни человек забились в нижний технический ярус, куда обвал переборки перекрыл прямой путь к докам, и сидели там третий час, экономя кислород и не веря уже, что за ними кто-то придёт. Стас оказался среди них — не спасающий других героически, как в дешёвых голофильмах, а просто держащий на руках чужого перепуганного ребёнка, потому что мать этого ребёнка потеряла сознание от нехватки воздуха.
«Ты пришла», — сказал он сестре, не веря своим глазам, и в этой фразе было три года невысказанных обид, сжавшихся до двух слов.
«Разговаривать будем на орбите. Сейчас грузимся».
Обвал переборки не оставлял времени на второй рейс шаттла — триста человек и вместимость на сто восемьдесят. Раскова приняла решение за десять секунд, которое потом обсуждали в отчётах комиссии месяцами: она отправила шаттл с людьми к транспортнику, а сама с десятком добровольцев осталась пробивать резервный технический тоннель к соседнему доку, где, по старым схемам станции, должен был сохраниться второй, давно не используемый эвакуационный бот.
Бот нашёлся — ржавый, нерабочий три десятилетия, но Стас, добывающий инженер по профессии, за двадцать минут перебрал главный двигатель настолько, чтобы тот протянул один короткий прыжок до транспортника, а не до безопасной орбиты, куда изначально планировалось. Ядро станции дало последнее, необратимое предупреждение за три минуты до того, как бот отстыковался от разваливающегося дока.
Конвой ушёл на безопасное расстояние ровно тогда, когда Сол-9 схлопнулась в короткую беззвучную вспышку позади них, — и на мостике транспортника никто не аплодировал и не плакал, просто стало очень тихо, как бывает, когда опасность позади, а её вес ещё не успел уйти из тела.
Стас нашёл сестру в медотсеке, где ей обрабатывали ожог от аварийного клапана. «Прости за похороны отца», — сказал он вместо приветствия. — «Прости, что не звонила три года», — ответила Раскова. Между ними всё ещё лежали три года молчания, но впервые за это время оба понимали: у них есть время их разобрать — потому что кто-то, наконец, не оставил сектор двенадцать без ответа.