Последний конвой Сол-9
Третье предупреждение пришло в четыре часа двенадцать минут по корабельному и ничем не отличалось от первых двух, кроме одной строки в самом низу.
Капитан Ирина Раскова читала телеметрию станции так, как читают чужую историю болезни: сначала цифры, потом человека за цифрами, которому эти цифры уже ничего не обещают.
Температура первого контура: восемьсот двенадцать кельвинов при штатных семистах.
Зазор магнитного удержания на восьмой обмотке: сорок один миллиметр вместо девятнадцати.
Расход гелия на подпитку: два и четыре десятых килограмма в минуту, при том что остаток на станции считали уже не в тоннах, а в часах.
Расчетное время до потери удержания: шесть часов двадцать минут, погрешность сорок минут в обе стороны.
А внизу, обычным служебным шрифтом, без выделения, без единого лишнего слова: «Стабилизация признана недостижимой. Заключение инженерной группы окончательное».
Три месяца эти люди спали по четыре часа в сутки, тянули к аварийным контурам новые магистрали, глушили течи, подписывали акты и обещали, что удержат. Теперь они написали одну строку и разошлись с постов, потому что на постах больше нечего было делать.
Раскова отстегнула планшет от предплечья и положила его экраном вниз.
— Олег. Таймер до расчетного схлопывания на главный экран. Крупно, чтобы читалось с любого места мостика.
— Есть на главный. — Штурман набрал команду, не поднимая головы. — Шесть часов семнадцать.
Цифры зажглись над обзорным окном, и мостик «Камы» сразу стал похож на приемный покой перед закрытием смены. Никто не смотрел на таймер прямо. Все смотрели мимо и все время его видели.
— Сводку по конвою.
Олег читал ровно, без выражения. За месяц эвакуации он разучился выражать что бы то ни было; голос у него сделался как у автомата речевого оповещения.
— «Кама»: на борту тысяча четыреста сорок, догрузка идет через второй и четвертый шлюз, темп сто двадцать человек в час. «Онега», капитан Джавади: тысяча сто двадцать, шлюзы свободны, ждет остаток списка. «Сухона», капитан Лещинская: девятьсот шестьдесят, половина мест под лежачих, медблок заполнен. Итого по трем бортам три тысячи пятьсот двадцать. По списку должно быть три тысячи восемьсот семнадцать.
— Разница.
— Двести девяносто семь человек. Сектор двенадцать. — Олег помолчал ровно столько, сколько нужно, чтобы поставить точку. — Не отвечает на вызов сорок одну минуту. Аварийная линия молчит, резервная молчит, маяк сектора не откликается. Либо обвалом порвало магистраль связи, либо там уже некому отвечать.
Список пассажиров Раскова знала наизусть. Она сама его составляла три ночи подряд из того, что осталось после трех волн эвакуации: старики с окраинных ярусов, техники с нижних уровней, семьи, у которых оказались не те документы или не те фамилии, чтобы попасть в первые списки. Мир вспоминал этих людей в последнюю очередь. Раскова вспомнила их первой, потому что больше вспоминать было некому.
В строке двести шестьдесят четвертой стояло: «Расков С. А., 34 года, горный инженер, сектор 12, ярус 3».
Она смотрела на эту строку три ночи и ни разу не переставила ее выше.
— Дистанция безопасного отхода?
— Тысяча четыреста километров от оси станции. При тяге ноль целых четыре десятых же груженый транспортник набирает ее за пятьдесят два минуты. — Олег наконец поднял глаза. — Плюс отстыковка, плюс сведение ордера. Округленно час.
— Значит, последний момент отхода?
— Девять сорок. С запасом в сорок минут на погрешность расчета.
Раскова посмотрела на таймер. Четыре часа двадцать одна. До девяти сорока оставалось пять часов девятнадцать минут, и из них час сорок съедала догрузка тех, кто уже шел по трапам.
Она нажала кнопку общей связи конвоя.
— Джавади, Лещинская. Слушаете обе линии?
— Слушаю, — отозвался Джавади. Голос у него был старый, спокойный и слегка насмешливый, как у человека, который водил корабли еще по довоенным лоциям и с тех пор не видел ничего принципиально нового. — И я, и мой старпом, и, судя по шуму, половина машинного.
— Слушаю, — сказала Лещинская.
— Довожу решение. Не советуюсь, довожу. Я иду в сектор двенадцать на одном шаттле. Со мной десять человек добровольцев из абордажной и ремонтной групп. Вместимость шаттла сто восемьдесят посадочных мест, в секторе по списку двести девяносто семь человек.
Пауза на линии длилась две секунды.
— Ирина Витальевна, — сказал Джавади. — Вы понимаете, что имеете полное право туда не ходить. Пункт четырнадцать шесть. Связи нет, подтверждения наличия живых нет, время до необратимого события меньше расчетного цикла спасательной операции. Комиссия вас не то что не осудит, она вам благодарность выпишет.
— Понимаю. Пункт четырнадцать шесть я перечитала два раза.
— И?
— И там написано «капитан вправе». Не «капитан обязан отказаться».
Снова пауза.
— Условия такие, — продолжала Раскова. — Вы оба уводите транспортники по графику, минута в минуту. Отход в девять сорок независимо от того, где я. Если я не вернусь через сорок минут после стыковки с сектором, вы меня не ждете. Это приказ, он занесен в журнал, и он не обсуждается. Цена вопроса на всякий случай вслух: если вы задержитесь на десять минут ради одиннадцати человек, вы поставите под удар три с половиной тысячи. Арифметика простая, я ее произнесла, все ее слышали.
— Слышали, — сказала Лещинская. — Принято.
Джавади помолчал дольше.
— У вас там кто-то свой?
Раскова смотрела на строку двести шестьдесят четыре.
— Там у меня все свои. Просто один из них брат.
— Понял, — сказал Джавади без всякой интонации. — Тогда считайте вот что. Я иду по графику, но график это не стена. При тяге ноль четыре «Онега» останется в пределах короткого прыжка вашего шаттла еще двадцать шесть минут после отхода. Двадцать шесть, Ирина Витальевна, не двадцать семь. Дальше вам меня уже не догнать никаким чудом, а чудес я на своем веку не видел ни одного.
— Записала. Двадцать шесть.
— И вот еще что. — Джавади кашлянул. — Мой старпом сейчас поднимет схемы станции, старые, довоенные, у меня они в архиве с двух тысяч девяносто восьмого. Если в вашем секторе завалит прямой ход к докам, вам понадобится знать, куда еще можно выйти. Через минуту скину.
Раскова закрыла глаза на секунду.
— Спасибо.
— Не за что. Идите уже.
Шаттл отошел от «Камы» в четыре часа тридцать одну.
Сектор двенадцать висел на боковой ферме станции, накренившийся на одиннадцать градусов, с погашенными окнами жилого яруса и вспоротым, как консервная банка, аварийным шлюзом номер три. Стыковаться было не с чем. Раскова посадила шаттл прямо в пробоину, на магнитные захваты, и первое, что она почувствовала, шагнув в переходник, был запах.
Так пахнет проводка, которая горела долго и погасла сама, потому что кончился кислород для горения.
Аварийный свет мигал с периодом в три секунды. В промежутках между вспышками темнота была абсолютной, и в этой темноте на потолке коридора отчетливо слышался ровный, некрасивый скрип: ферма несла нагрузку, на которую не была рассчитана.
— Сунгуров, к переборке, — сказала Раскова. — Пятых, тепловизор.
Медтехник Вера Пятых подняла прибор и повела им вдоль коридора.
— Пусто. Пусто. Пусто. — Она развернулась к полу. — Есть. Внизу. Много. Третий ярус, техническая палуба под жилой.
— Сколько?
— Тепловизор считает до пятидесяти и пишет «свыше». Там свыше.
Прямой ход к третьему ярусу перекрывала переборка, сошедшая с направляющих и вставшая враспор поперек коридора. Сунгуров резал ее одиннадцать минут. Раскова стояла рядом и вслух, для журнала, называла время каждые две минуты, потому что так было положено и потому что счет вслух не давал думать о другом.
Когда переборка ушла в сторону, из проема пахнуло теплым спертым воздухом, и в лицо ударил свет трех десятков фонарей, поднятых одновременно.
Люди сидели на палубе плотно, спина к спине, экономя место и воздух. Кто-то держал на коленях сумку. Кто-то не держал ничего. Никто не кричал и не бросился навстречу; они просто смотрели, как смотрят на дверь, в которую стучали слишком долго и перестали ждать.
Регенератор на этой палубе стоял один, аварийный, рассчитанный на сорок человек. Их было около трехсот, и они сидели тут третий час.
— Капитан второго ранга Раскова, конвой Сол-девять, — сказала она громко и ровно. — Транспортники ждут. Всех вывезем. Слушать команды и двигаться быстро.
Тогда они начали вставать. Медленно, помогая друг другу, поднимая с палубы стариков и чужие сумки, и в этом медленном общем движении был звук, которого Раскова не слышала уже месяц: люди говорили друг с другом.
Стас сидел у переборки во втором ряду.
Он не спасал никого героически и не держал оборону, как в дешевых голофильмах. Он сидел, привалившись затылком к холодному металлу, и держал на руках чужого ребенка лет четырех, потому что мать этого ребенка лежала рядом без сознания, и кто-то должен был держать его так, чтобы он не начал плакать и не тратил воздух.
Он поднял голову. Три года легли между ними ровно за то время, за которое свет фонаря дошел от ее руки до его лица.
— Ты пришла, — сказал он.
— Разговаривать будем на орбите. Сейчас грузимся.
Она забрала у него ребенка и передала Пятых, и в этом движении не было ничего, кроме распределения рук по задачам, и оба это понимали, и оба были за это благодарны.
Пересчет занял четыре минуты. Двести девяносто один живой, шестеро умерли в первые часы, тела лежали под тентом у дальней стены.
Двести девяносто один. Мест в шаттле сто восемьдесят.
Раскова посмотрела на таймер на запястье. Пять двадцать девять. До отхода конвоя четыре часа одиннадцать минут. Полет шаттла до «Камы» восемнадцать минут, разгрузка двенадцать, обратный полет восемнадцать, стыковка в пробоину восемь. Пятьдесят шесть минут на круг, и это если ничего не пойдет не так.
Второй рейс укладывался. Второй рейс укладывался с запасом в два часа.
Она уже открыла рот, чтобы отдать команду на два рейса, когда палуба под ногами качнулась и скрип на потолке изменил тон.
— Капитан! — Сунгуров стоял у пробитого шлюза с планшетом. — Ферма села еще на два градуса. Захваты держат, но у меня два из шести на пределе. Если сядет еще, шаттл я отсюда сниму, а обратно уже не поставлю. Тут просто не во что будет ставить.
Раскова смотрела на людей, которые уже строились в очередь к переходнику, и считала. Это заняло десять секунд. Потом она сказала вслух, четко, для записи:
— Решение принимаю я. Шаттл уходит один раз и с полной загрузкой. Сто восемьдесят человек: все дети, все, кому за шестьдесят, все носилочные, дальше по списку. Пилотирует Сунгуров. Второго рейса сюда не будет, потому что стыковаться будет не с чем. Оставшиеся сто одиннадцать человек и десять моих идут со мной вниз, к доку девять-бис. Основание: схема Джавади, лист четыре. Резервный технический тоннель, служебный, от третьего яруса до дока. По схеме там стоит эвакуационный бот типа Т-двенадцать, снят с эксплуатации в две тысячи сто седьмом, с баланса не списан. Цена решения: если бота там нет или он мертв, сто двадцать один человек остается на станции. Я это сказала, вы это слышали.
Никто не возразил. Пятых поправила лямку сумки. Сунгуров пошел к шаттлу.
Стас стоял в двух шагах и слушал.
— Т-двенадцать, — сказал он. — Я такие видел на добыче. Плазменник малой тяги, двухконтурный. Если бота не касались тридцать лет, там закоксован тракт подачи и сдохли пусковые ячейки.
— Починить можно?
— Не знаю. Инструмент нужен.
— Инструмент будет.
Шаттл ушел в пять сорок семь. Сто восемьдесят человек, и последней в люк подняли женщину, которая так и не пришла в сознание, и ее ребенка, который наконец заплакал, и это было хорошо, потому что воздуха на плач у него теперь хватало.
Тоннель шел вниз двести сорок метров, узкий, в один рост, с трубами по обеим стенам. Сто двадцать один человек двигался по нему цепочкой со скоростью самого медленного, и самой медленной была женщина восьмидесяти двух лет по фамилии Гросс, которая наотрез отказалась, чтобы ее несли, и шла сама, держась за трубу, и все шли за ней.
На отметке сто девяносто дорогу перекрыл сорванный компенсатор. Пока Раскова помогала сбить его крепление, лопнул аварийный клапан над головой, и струя перегретого пара из старого контура прошла по левому плечу и лопатке.
Она не закричала. Она отступила на шаг, поменяла руку и договорила фразу, которую начала:
— Крепление снято, проход свободен, идем.
Пятых догнала ее через сорок метров и молча вколола обезболивающее в шею. Раскова кивнула и пошла дальше.
Док девять-бис оказался темным, пыльным и целым. Бот Т-двенадцать стоял на своих опорах под слоем пыли толщиной в палец, с выцветшим бортовым номером и открытым технолюком, из которого торчал чей-то забытый ключ.
Стас залез в двигательный отсек в семь часов две минуты.
— Скажи мне честно, — сказала Раскова в люк.
— Честно: до безопасной орбиты он не дотянет. — Голос из отсека звучал глухо. — Тракт я продую, ячейки переставлю с резервной гребенки, ограничитель сниму. Он даст один разгон, короткий. Дальше сдохнет насовсем.
— Короткий это сколько?
— Километров пятьсот. Может, шестьсот, если повезет с давлением.
Раскова вызвала «Онегу».
— Джавади. Бот есть, живой примерно наполовину. Дальность одного прыжка пятьсот километров. Ваш коридор?
— Пересчитываю. — Джавади помолчал. — Ирина Витальевна, я вам сказал двадцать шесть минут после отхода. Держите цифру. При тяге ноль четыре я уйду за вашу пятисотку в десять ноль шесть. Не в десять семь.
— Десять ноль шесть. Приняла.
В восемь двадцать станция дала четвертое предупреждение, которого в регламенте не было, потому что регламент предполагал, что после третьего уже все ушли. Зазор на восьмой обмотке стал сто двенадцать миллиметров. Расчетное время сократилось с трех часов до одного часа сорока минут.
Олег передал это с «Камы» тем же ровным голосом.
— Сорок минут, о которых вы говорили Джавади, истекли давно, — добавил он. — Я обязан спросить. Мы уходим по графику?
— Уходите по графику. Девять сорок. Не спрашивайте больше.
— Есть.
Стас вылез из отсека в девять пятьдесят четыре, весь в черной смазке, с содранной кожей на костяшках.
— Двадцать минут ушло на тракт. Пробуй.
Пусковые ячейки взяли на третьей попытке. Бот загудел, неровно, с провалом на низах, и лампа готовности над пультом загорелась не зеленым, а желтым, что по старым нормам означало «пуск разрешен под ответственность командира».
Сто двадцать один человек сидел в отсеке, рассчитанном на девяносто, стоя, вплотную, держась друг за друга.
Раскова начала отстыковку в десять ноль одну.
В десять ноль две станция дала последнее предупреждение. Оно шло не по связи. Оно шло по конструкции: сначала пропал скрип, потом весь док повело вбок, и захваты дока разошлись сами, без команды, потому что разошлась ферма, к которой они крепились.
Бот вышел из дока боком, задев кромку, и Стас у пульта подачи заорал что-то про давление, а Раскова, не отрываясь от курса, сказала:
— Тяга полная. Курс на «Онегу». Отсчет вслух.
— Четыреста километров! — крикнула Пятых, глядя на дальномер. — Триста шестьдесят! Триста!
Сол-9 схлопнулась у них за спиной в десять ноль пять.
Это было беззвучно и коротко. Вспышка не расширялась, как в голофильмах; она втянулась внутрь себя, и там, где тридцать один год стояла станция на четырнадцать тысяч человек, осталось расширяющееся облако металлической пыли, светящееся изнутри тусклым синим.
Ударная волна в вакууме не идет. Пошел обломок, кусок фермы длиной метров сорок, и прошел в стороне от бота, и никто на борту его не увидел, кроме Расковой, у которой он проехал по правому краю обзорного экрана.
Джавади принял бот в десять ноль шесть.
На мостике «Онеги» никто не аплодировал и не плакал. Просто стало очень тихо, как бывает, когда опасность уже позади, а ее вес еще не успел выйти из тела и стоит внутри, тяжелый и медленный, как вода.
Джавади подошел к Расковой, посмотрел на ее плечо и сказал:
— В медотсек. Немедленно.
— Сначала списки.
— Списки составит мой старпом. В медотсек, капитан второго ранга, это на моем борту, и здесь пока еще я командую.
Ожог обрабатывали сорок минут. Кожа на лопатке сошла пластом, и врач молча делал свою работу, и Раскова молча ее терпела, глядя в переборку.
Стас нашел ее там. Он вымыл руки, но смазка осталась в трещинах на костяшках, и он все время сжимал и разжимал кулак, как будто проверял, работает ли рука.
Он не сказал «спасибо». Он сел на соседнюю койку, посмотрел на свои руки и сказал:
— Прости за похороны отца.
Раскова смотрела в переборку еще секунды три.
— Прости, что не звонила три года.
Больше они ничего не сказали. Три года никуда не делись; они лежали между двумя койками все такие же тяжелые, со всеми словами, которые были сказаны тогда, и со всеми, которые не были сказаны потом. Разобрать их за один разговор было нельзя.
Но впервые за три года оба знали одно и то же: время на это теперь есть. Потому что кто-то в конце концов не оставил сектор двенадцать без ответа.
Врач закончил, закрепил повязку и сказал, что руку неделю не поднимать.
Раскова кивнула, встала и пошла на мостик проверять списки.