Клятва пепельного клинка
Пахло горелым волосом и кровью, и Вика, не открывая глаз, положила два пальца на чужую шею.
Пульс был. Сто десять, наполнение слабое, но ровный. Десять лет на скорой сделали эту проверку раньше мысли: сначала пальцы находят сонную артерию, потом просыпается голова.
Голова проснулась и сказала, что все не так.
Рука, которой она щупала пульс, была чужая. Узкая, жилистая, с белыми полосами старых шрамов вдоль костяшек, и от запястья к локтю по коже шло серое напыление, похожее на въевшийся пепел. Оно складывалось в узор.
Вика села.
Вокруг был склон, вытоптанный и черный. Горела трава, местами уже догорала. В десяти шагах лежало что-то большое, с неправильным числом суставов, и от него шел дым. Под ней самой валялся сломанный клинок, и в осколке, на закопченном металле, отражалось лицо.
Скулы. Короткие светлые волосы, слипшиеся от крови у виска. Серая полоса татуировки, уходящая от глаза к уху.
Вика знала это лицо.
Книжку она читала на подстанции, кусками, между вызовами, полтора года назад. «Клятва пепельного клинка». Охотница Верена Ашкар, отряд Ордена, Разлом на востоке. Верена погибала за две главы до конца, закрыв собой напарника, Даннира. А потом Даннир, свихнувшись от вины и от тайной связи с чистокровной демоницей, вскрывал Разлом заново, и это стоило приграничью нескольких сотен жизней.
Вика тогда неделю ходила злая. Ее бесило не то, что Верена умерла. Ее бесило, что Верена умерла, ни разу ни о чем не спросив.
Человек, у которого она щупала пульс, застонал и сел. Он был высокий, темноволосый, с рассеченной бровью, и первое, что он сделал, это нашел ее взглядом.
— Жива, — сказал Даннир и улыбнулся. — Ты меня в третий раз за месяц вытаскиваешь.
— Голова кружится? — спросила Вика.
Он моргнул.
— Что?
— Тошнит? В глазах двоится?
— Верена, ты чего?
— Ничего, — сказала она. — Просто отвечай.
Их было шестеро до склона и пятеро после. Молодого, которого звали Тобрин, вынесли на плаще к ручью, и там он лежал, серый, с наспех перетянутым выше колена бедром.
Жгут был наложен неправильно. Веревка вместо ремня, узел давил на подколенную ямку, кровь шла толчками из-под повязки.
Вика оказалась рядом раньше, чем решила туда идти.
— Руки убрал, — сказала она лучнице, которая пыталась прижать рану ладонью. — Нож есть? Дай. И ремень свой дай.
— Верена, лекарь через час будет...
— Через час он будет пустой.
Она срезала мокрую тряпку, вдавила кулак в пах, туда, где артерия идет по кости, нашла и придавила. Толчки прекратились. Потом переложила ремень выше, на бедро, подсунула палку, закрутила, привязала конец. Достала из чужого подсумка чистую холстину, свернула валиком, вбила прямо в рану, зажала сверху ладонью и держала, считая вслух.
— Больно, — сказал Тобрин.
— Хорошо, что больно. Кричи, если хочется.
— Я не буду.
— Тогда говори. Как деревню звали, где мы стояли позавчера?
Он говорил. Она держала. Когда счет дошел до трехсот, она осторожно отпустила и посмотрела: холстина промокала медленно, темно. Вена, не артерия. Жить будет.
Вика подняла голову и обнаружила, что весь отряд стоит вокруг и смотрит на нее.
Первым заговорил командир. Его звали Ортан, он был лет пятидесяти, с обожженным левым ухом и голосом, который не поднимался никогда.
— Где ты этому научилась?
— В городе, — сказала Вика.
— В каком?
— Далеко.
Ортан посмотрел на нее еще секунду, потом на Тобрина, потом коротко кивнул. Он был из тех командиров, что задают вопросы после дела, а не вместо него.
Привал устроили в разрушенной кошаре, на закате.
Костер жгли маленький. Лучница Мейса чистила наконечники, Ортан водил пальцем по карте из вощеной ткани, Даннир сидел рядом с ним и говорил про перевал.
Вика подложила в огонь сухого навоза, села так, чтобы видеть сразу всех, и спросила ровным голосом, каким на скорой спрашивают, что именно и в каком количестве больной принял:
— Откуда у нас данные, что села жег Кайрел?
Разговор у карты остановился.
— Что? — сказал Даннир.
— Приграничные села. Четыре за зиму. Мы идем убивать полукровку по имени Кайрел. Я спрашиваю, кто подтвердил, что это он.
Мейса перестала возить точилом. Даннир повернулся к Вике всем корпусом, и лицо у него было такое, будто она пошутила неудачно, но он готов простить.
— Ты сама читала донесение.
— Я читала бумагу, которую принес ты, — сказала Вика. — Там написано «по сведениям надежного источника». Я спрашиваю про источник.
— Он не назван, потому что он живой, — сказал Даннир мягко. — Пока живой. Ты хочешь, чтобы я вписал его имя в орденскую бумагу, которую читают в трех канцеляриях?
— Я хочу, чтобы его видел кто-то, кроме тебя. Ортан, вы его видели?
Командир не ответил сразу. Он смотрел в карту.
— Нет, — сказал он.
— Мейса?
— Нет.
— Тобрин?
Тобрин, лежавший у стены, помотал головой.
Даннир засмеялся. Смех у него был хороший, теплый, и Вика поняла, почему в книге ему верили все, включая ту, в чьем теле она сидела.
— Верена, тебя по голове приложило, — сказал он. — Мы третий год ходим вместе. Я тебе когда-нибудь врал?
Вика посмотрела на него через огонь.
— Не знаю, — сказала она. — Я никогда не проверяла.
Ночью она ушла из лагеря.
Тело помнило дорогу лучше, чем она сама. Ноги ставились сами, рука сама придерживала ножны, чтобы не звякнули, и на четвертой версте Вика перестала думать о том, как идти, и начала думать о том, что скажет.
След вел на восток, к старому святилищу над обрывом. По книге отряд настигал Кайрела там на третий день.
У Вики было полторы суток. Это она тоже помнила: контракт брал силу на исходе луны, и в романе про это была одна фраза, которую она тогда пролистала, а теперь вспомнила целиком.
Святилище было разбито давно. Крыша провалилась, колонны стояли обломанными зубами, и сквозь пол пробивалась трава.
Посреди зала, на плитах, лежал круг.
Он был вычерчен кровью, свежей поверх старой, слоями, и от него шло слабое дрожание воздуха, как над раскаленной дорогой. Линии сходились не наружу, а внутрь, к трещине в полу, из которой тянуло холодом и запахом железа.
Вика видела боевые плетения дважды за этот день. Те были другие: злые, короткие, с разрывом на конце. Это плетение никуда не било. Оно держало.
Оно было похоже на жгут. Жгут ничего не лечит. Жгут просто не дает вытечь, и платит за это конечность.
У края круга на коленях стоял человек. Или почти человек.
Он был высок, худ до костей, с серой кожей и темными, слишком длинными кистями рук. Левую ладонь он держал над линией и рассеченной стороной вниз. Кровь капала медленно, редко, как из пустого сосуда.
Он поднял голову. Глаза у него были воспаленные, с узким зрачком.
— Еще один клинок Ордена, — сказал Кайрел хрипло. — Долго же вы шли.
Вика не опустила меч. Но и не подняла.
— Я пришла спросить, а не убить, — сказала она. — Приграничные села твоя работа?
Он смотрел на нее долго. Потом засмеялся, и смех перешел в кашель, и он оперся о плиту правой рукой, чтобы не завалиться.
Вика смотрела на него профессионально.
Губы серые. Кожа на тыле кисти, если ущипнуть, встанет складкой и не расправится. Дыхание частое, поверхностное. Он стоял на коленях не из смирения, а потому что стоя терял сознание.
Она положила меч на плиту, в двух шагах, и подошла.
— Не трогай круг, — сказал он.
— Не буду. Дай руку.
— Что?
— Левую дай. Ту, что режешь.
Он не двигался, и тогда она взяла сама.
Ладонь была рассечена поперек, свежо, но резали не сегодня и не вчера. Вика повернула кисть к свету луны и увидела то, ради чего брала.
Рубцы. Ровные, параллельные, поперек ладони, штук двадцать, разной давности: белые старые, розовые молодые, и один свежий поверх всех. Точно так же выглядели руки у тех, кто режет себя годами. Такое не подделаешь за неделю ради вранья.
— Как часто? — спросила она.
— Раз в шесть дней. Иначе линия гаснет.
— Сколько так?
— Год и два месяца.
Вика достала из подсумка Верены полоску чистой ткани, сложила в подушечку и прижала к ране.
— Держи вот тут. Сильно. И правой рукой начинай, у тебя левая уже не работает толком, я видела, как ты пальцы разгибал.
Кайрел смотрел на ее руки, а не на лицо.
— Ты не собираешься меня убивать, — сказал он.
— Пока нет. Пить есть что?
— Нет.
— Плохо. Тебе бы воды с солью, у тебя крови на две ладони осталось. Сядь. Не на камень, на плащ.
Он сел. Это было заметно: он сел не потому, что она велела, а потому, что уже не мог иначе, и был этому странно рад.
— Села жгли не мои, — сказал он. — Мои давно никого не жгут. Разлом рвется сам по себе больше года. Я держу трещину, чем могу. А ваш Даннир каждый месяц забирает часть моей силы через контракт, который я подписал, думая, что помогаю Ордену закрыть его изнутри.
— Зачем ему?
— Первый год я думал, что он передает ее вашим магам на печати. Потом заметил, что печати на границе не крепнут. Значит, он копит для себя.
Вика села на пятки. В зале было тихо, только с востока, из трещины, тянуло сквозняком, и от этого сквозняка волоски на руках вставали дыбом.
— Ты понимаешь, что это все слова, — сказала она.
— Понимаю.
— У тебя есть что-нибудь, кроме слов?
Кайрел здоровой рукой полез за пазуху и вытащил свернутый вчетверо лист. Пергамент был плотный, темный по краю, и когда он развернул его на колене, Вика увидела два столбца письма, которого не понимала, и внизу, справа, подпись.
Подпись она разобрала. Даннир из Веркских, размашисто, с длинной петлей вниз.
Слева от подписи стояла печать. Не орденская. Оттиск был вдавлен в темный сургуч и изображал кольцо из шести колец.
— Что это?
— Печать рода Ассхаим, — сказал Кайрел. — Чистокровные. О том, что она вообще существует, ваш Орден знать не должен, потому что род Ассхаим по вашим книгам вырезан двести лет назад.
Вика смотрела на печать и думала о книге. Про демоницу там было. Про печать не было ни строчки, потому что в книге эту бумагу никто никогда не находил: Верена к тому дню была уже мертва, а Кайрел умирал в этом самом зале один.
— Пойдешь со мной, — сказала она.
— В лагерь? Меня убьют на подходе.
— Не в лагерь. К командиру. Ночью, мимо всех. Идти сможешь?
— Нет.
— Ясно, — сказала Вика и встала. — Тогда до рассвета отлежишься, а к вечеру пойдем, и я тебя доведу. Круг твой на сколько без подпитки держится?
— Дней шесть.
— Значит, времени у нас четыре. И еще у нас исход луны через сутки, а на исходе луны он у тебя заберет, и ты не дойдешь никуда.
Кайрел поднял на нее глаза.
— Откуда ты знаешь, когда он забирает?
Вика подобрала свой меч и вложила в ножны.
— Читала, — сказала она.
Ортана она вывела из лагеря сама, на исходе следующей ночи, и он пошел молча, только вынул нож и держал его опущенным всю дорогу.
Кайрел ждал у брода, сидя на камне. Ортан увидел его и остановился.
— Верена.
— Смотрите на бумагу, а не на него, — сказала Вика. — Он на ногах-то стоит через силу.
Читали при факеле, втроем, на плоском камне. Ортан читал долго. Один раз он поднял пергамент к самому огню и подставил под свет угол с печатью.
— Шесть колец, — сказал он.
— Вы ее знаете?
— Я ее видел один раз, в закрытом архиве, когда меня ставили на отряд. Мне сказали: если встретишь такой оттиск, доклад пишешь напрямую в Верхний Круг, минуя всех.
Он опустил пергамент и долго молчал.
— Три года назад Даннир просился в архив, — сказал он. — Я подписал ему допуск. Он говорил, что ищет карты старых печатей.
Вика ничего не сказала. Она смотрела, как командир складывает лист вчетверо по старым сгибам и убирает за пазуху, и как у него при этом дрожат пальцы, чего не было ни на склоне, ни у ручья.
— Утром, — сказал Ортан. — При всех. Ты встанешь справа от меня. Демон останется тут и не подойдет ближе трехсот шагов, пока я не позову.
— Он не дойдет обратно.
— Тогда пусть ляжет. Мне нужно, чтоб он был живой к суду, а не близко ко мне.
Утром у костра было очень тихо.
Даннир пришел последним, с котелком в руке, и все понял по лицам раньше, чем Ортан начал говорить. Вика видела, как это произошло: он шагнул, посмотрел на Мейсу, на Тобрина, на командира, и его лицо на секунду стало пустым, как стирается запись.
— Даннир из Веркских, — начал Ортан. — Сдай оружие.
Он не стал спорить. Он ударил.
Котелок полетел Ортану в лицо, и в тот же миг клинок вышел из ножен, и Даннир пошел не на командира, а мимо, вниз по склону, туда, где на камне у брода сидел серый истощенный полукровка, который не мог даже встать.
Он был быстрый. Он всегда был быстрый, за это его и держали.
Вика оказалась на его пути, потому что стояла ближе всех и потому что шла туда с той секунды, как он повернул голову.
Она не успевала поставить меч. Она поставила левое предплечье, ребром, как ставят под нож на кухне, и приняла удар на кость.
Металл вошел в мясо и остановился о лучевую кость.
Боль пришла позже. Сначала было просто холодно.
Даннир рванул клинок на себя, и в этот момент Мейса выстрелила ему в бедро, а Ортан взял сзади за шею.
Вика села в траву, зажимая руку.
Сознание работало отдельно и спокойно, как всегда работало на вызовах: рана поперечная, около трех пальцев в длину, идет по сгибательной поверхности, кровь темная, идет ровно, без пульсации. Локтевая артерия целая, разошлась на палец в сторону. Сухожилия, судя по тому, что пальцы шевелятся, целы. Значит, шов, покой, и через месяц можно будет держать ложку.
Она подняла глаза. Даннир лежал лицом в золу, и Ортан держал его коленом, и это было не похоже на книгу совсем.
В книге Даннира хоронили с почестями и говорили над могилой, что он потерял себя от горя.
Даннира увели двое конвойных Ордена в тот же день. Ему не дали сказать ни слова, кроме одного: у поворота он обернулся и крикнул Вике, что она не Верена.
Мейса тогда посмотрела на нее. Вика пожала плечами.
— Он и вправду думал, что знает Верену, — сказала она.
Про Кайрела в отряде спорили до вечера. Мейса была против, Тобрин со своим бедром был за, Ортан выслушал всех и решил так, как решают командиры, которым завтра отвечать: полукровка идет с отрядом, круг в святилище держат по очереди, по капле с человека, чтобы никому не садиться на кровь одному, и в Верхний Круг уходит доклад, где написано все как есть.
Никто не сказал слова «союзник». Сказали «пока не враг». Для одного дня этого было много.
Вечером Вика сидела у костра и зашивала себе руку.
Игла нашлась у Мейсы, шелк у обозного, кипяток свой. Она мыла руки дольше, чем шила, и это в отряде обсуждали громче, чем шов. Стежки шли ровные, узловые, через равные промежутки, и она перекусывала нить зубами, потому что ножницы держать было нечем.
Кайрел сел напротив.
Он сел не сбоку и не за спиной, откуда следят, а прямо через огонь, и ладони положил на колени открытыми вверх. Левая была замотана ее холстиной, и повязку он с утра не трогал, как было велено.
— Ты сказала конвойным, что читала про нас в книге, — проговорил он.
— Сказала. Они решили, что меня приложило по голове.
— Эта книга правда предсказывала твою смерть?
Вика затянула последний узел и посмотрела на руку. Рука была чужая, с пепельной татуировкой и новым швом поперек.
— Предсказывала, — сказала она. — Послезавтра. Я закрывала собой Даннира, и он потом сходил с ума от вины и вскрывал Разлом заново, и приграничье выгорало до самого моря. Я решила ее переписать.
— Получилось.
— Получилось, — согласилась Вика и впервые за два дня улыбнулась. — Осталось понять, что делать с оставшейся частью сюжета.
Кайрел посмотрел на восток, где над черной кромкой леса небо было чуть светлее, чем должно быть ночью, и это свечение шло не от луны.
— Она большая, эта часть?
— Понятия не имею, — сказала Вика. — Я до конца не дочитала. Меня вызвали.