Глава 2. Одиннадцать градусов лжи

Дверь каюты открылась на рассвете без стука, и Ворон вошел так, будто комната принадлежала ему безраздельно, что, впрочем, было правдой в каждом смысле, кроме того единственного, в котором Стефания все еще считала себя человеком, а не частью корабельного груза.

– Ты сказала штурману, что можешь вести корабль без компаса, – произнес он, останавливаясь у стола с картой. – Я хочу услышать это от тебя самой, прежде чем решу, стоит ли тебе доверять руль вместо простого чтения цифр на полях.

Стефания подняла на него взгляд, все еще опухший от бессонной ночи и невыплаканного до конца горя, и ответила так твердо, как только могла ответить человеку, убившему ее отца сутки назад.

– Отец учил меня определять курс по звездам и береговым знакам с двенадцати лет, потому что говорил: инструмент можно потерять или сломать, а голову с собой носишь всегда. Я проведу корабль к южной широте не хуже вашего компаса, только вашему компасу, кажется, вообще нельзя доверять, а мне вы будете вынуждены поверить, потому что другого способа у вас нет.

Ворон долго смотрел на нее, и в этом взгляде читалось не раздражение, а расчет человека, для которого три года поисков стоили дороже гордости.

– Хорошо, – сказал он наконец. – С сегодняшнего дня ты на палубе, а не под замком, но за каждым твоим шагом будет следить Гилленс, а если попытаешься направить корабль не туда, куда нужно, я прикажу выбросить за борт не тебя, а десять человек команды на твой выбор, начиная с самых молодых. Посмотрим, надолго ли хватит твоей верности мертвому отцу после такого выбора.

Угроза была произнесена тем же ровным тоном, каким он говорил обо всем остальном, и именно эта ровность делала ее страшнее любого крика, потому что Стефания понимала: человек, способный так спокойно рассуждать о жизнях десяти незнакомцев, не станет колебаться ни секунды, если придет время исполнить сказанное.

– Зачем вам этот остров настолько, что вы готовы убивать ради дороги к нему? – спросила она, прежде чем он успел выйти из каюты. – Золото есть и на других островах, капитан, и добывать его проще, чем воевать с лгущим компасом три года подряд.

Ворон остановился в дверях, и на секунду, всего на одну секунду, его лицо утратило привычную неподвижность.

– Дело не в золоте, – сказал он. – Пятнадцать лет назад на этом острове осталось нечто, принадлежащее мне по праву крови, а не по праву находки, и человек, знавший дорогу туда, унес эту тайну с собой в могилу раньше, чем я успел вытрясти из него подробности. Карта твоего отца это единственное, что осталось от него между мной и правдой, и я не намерен объяснять пленнице больше, чем ей положено знать.

Он вышел, не дожидаясь новых вопросов, и Стефания осталась одна в каюте с ощущением, что за спокойствием этого человека прячется рана не менее глубокая, чем та, что он оставил вчера в мастерской ее отца, только эта рана носилась пятнадцать лет, а не одну ночь.

На палубе ее встретил свежий соленый ветер и настороженные взгляды матросов, для которых она за одну ночь превратилась из случайной пленницы в существо непонятного статуса, наделенное властью большей, чем у иного офицера. Гилленс, единственный, кто смотрел на нее без враждебности, протянул ей потрепанный секстант и показал, как держать его против солнца.

– Твой отец пользовался таким же, – сказал он, заметив, с какой уверенностью ее пальцы легли на прибор. – Я видел похожий у контрабандиста, который продал капитану эту карту. Странное совпадение для человека, который якобы ничего не знал об этом острове до вчерашнего дня.

– Совпадение или ремесло, – ответила Стефания, не отрываясь от расчетов. – Хорошие картографы во всем южном архипелаге пользуются похожими инструментами, штурман, это не заговор, это просто мастерская, где их делают.

Гилленс не стал спорить, но по его лицу было видно, что вопрос он для себя не закрыл, и весь остаток утра поглядывал на нее с той смесью подозрения и профессионального уважения, какая возникает у моряка при виде человека, который, возможно, знает о море больше, чем он сам за тридцать лет плавания.

К полудню, когда солнце встало в зенит и корабль должен был по расчетам Стефании лечь на курс, ведущий к отмеченной на карте широте, впереди по курсу выросла стена тумана такой плотности, что мачты соседнего борта скрылись из виду за считанные минуты, хотя все утро небо оставалось совершенно чистым, а термометр в капитанской каюте не показывал ни малейшего перепада температуры, способного объяснить такое явление естественными причинами.

– Такого тумана не бывает в это время года на этой широте, – сказал Гилленс тихо, останавливая штурвал. – Я тридцать лет хожу этими водами и видел всякое, но чистое небо не превращается в молочную стену за пять минут без причины.

Стефания достала из-под воротника платья маленький компас в потертом медном корпусе, единственную вещь отца, которую она успела спрятать на себе в ночь, когда сгорела мастерская, и, сверив его показания с направлением солнца, скрытого туманом, но угадываемого по слабому свечению сквозь дымку, почувствовала, как по спине пробежал холодок совсем иной природы, чем от простой сырости.

Стрелка отцовского компаса, никогда прежде не подводившая ее ни на одно деление, показывала ровно на одиннадцать градусов западнее истинного направления на невидимое солнце, то есть лгала точно так же, как лгал большой судовой компас у штурвала, хотя два прибора были сделаны разными мастерами в разное время и не имели между собой ничего общего, кроме одной и той же широты под килем корабля.

– Дело не в компасе, – сказала она вслух, обращаясь скорее к самой себе, чем к Гилленсу. – Дело в месте. Здесь что-то в самой воде или в самом воздухе заставляет любую стрелку лгать одинаково, и не важно, кто ее сделал и когда.

Гилленс перекрестился жестом, каким крестятся моряки, повидавшие достаточно, чтобы не смеяться над суевериями, и в этот момент из тумана донесся голос старого матроса Бесты, сидевшего на баке с сетью в руках.

– Контрабандист, что продал капитану карту, – сказал он, не оборачиваясь, будто боялся, что туман услышит и запомнит его слова, – говорил перед тем, как повредился рассудком, что сама вода не хочет пускать корабли к этому острову. Говорил, что слышал голос из моря, приказавший ему солгать компасу навсегда, прежде чем передать карту дальше, и что если он не солжет, голос заберет у него не корабль, а разум. Он не солгал сразу, попытался предупредить следующего владельца честно, и вот тогда, по слухам, разум у него и забрали, потому что после этого он неделями кричал по ночам, будто его самого топят изнутри.

– Хватит сказок, – сказал Гилленс резко, хотя голос его дрогнул сильнее, чем требовалось для простого одергивания подчиненного. – Занимайся сетями, Беста, а не пугай девчонку раньше времени.

Туман держался почти два часа, и все это время Стефания вела корабль по счислению, ориентируясь на скорость хода, направление ветра и едва уловимое, угадываемое сквозь дымку положение солнца, стараясь не думать о том, что где-то там, впереди, действительно может существовать сила, способная заставить лгать любой прибор, изобретенный человеком.

Когда туман наконец разошелся так же внезапно, как появился, впередсмотрящий закричал, что видит впереди по курсу обломки, и Ворон, поднявшийся на палубу при первом же крике, приказал спустить шлюпку для осмотра.

Обломки оказались частью небольшого одномачтового судна, разбитого, судя по состоянию досок, не бурей, а чем-то более резким и целенаправленным, будто корпус переломило одним сильным ударом снизу, и среди плавающих досок матросы Ворона выловили тело утонувшего моряка, пробывшего в воде, по всей видимости, не больше суток, потому что рыбы и соль еще не успели изменить его лицо до полной неузнаваемости.

На шее мертвеца, на потемневшем от времени шнурке, висел металлический медальон в форме круга, внутри которого была выгравирована извивающаяся линия, похожая на змею, обвивающую башню с единственным открытым глазом наверху, и когда Стефания взяла медальон в руки, чтобы рассмотреть символ ближе, Гилленс, стоявший рядом, побледнел так резко, что ей на мгновение показалось, будто он сейчас упадет за борт следом за выловленным телом.

– Я видел этот знак только один раз в жизни, – сказал он тихо, забирая медальон из ее пальцев с почти суеверной осторожностью. – На старой карте, которую твой отец разбирал три года назад, в самом углу, там, где чернила выцвели почти до полной невидимости. Я думал, это просто украшение переписчика. Теперь я в этом не уверен.

Ворон, поднявшийся на борт вместе со шлюпкой, забрал медальон у штурмана без единого слова и долго вертел его в пальцах, разглядывая гравировку так пристально, будто искал в ней ответ на вопрос, заданный пятнадцать лет назад и до сих пор не получивший разрешения.

– Змея вокруг башни с открытым глазом, – сказал он наконец, и голос его прозвучал глуше обычного. – Я слышал об этом знаке от человека, которого искал пятнадцать лет и так и не нашел живым. Он называл его печатью тех, кто поклялся, что дорогу к острову не найдет никто и никогда, чего бы это ни стоило. Похоже, клятву эту держат до сих пор, и держат крепче, чем я предполагал, если ради нее топят целые суда одним ударом снизу, будто скорлупу.

– Одним ударом снизу, – повторила Стефания, вглядываясь в разбитые доски, покачивающиеся на волнах позади корабля. – Не бурей, капитан. Тем же самым, что заставляет лгать компас. Кто бы ни охранял этот остров, он не ограничивается одной уловкой со стрелкой.

Ворон не ответил, но приказал команде убрать обломки с пути и лечь на прежний курс, и весь остаток дня он провел на юте один, не спускаясь в каюту даже к ужину, разглядывая горизонт с тем напряженным вниманием человека, который начинает подозревать, что цена за пятнадцать лет поисков может оказаться куда выше, чем он был готов заплатить с самого начала.